Поезд стоял на нашей станции всего две минуты. Я показал билет и паспорт проводнице, снова схватил свои сумки и поднялся с морозного январского воздуха в теплый вагон поезда «Орск – Москва»…
Когда я отодвигал дверь своего купе, поезд уже медленно трогался.
- Здравствуйте, - сказал я, заходя вслед за своими сумками.
- Здравствуйте, - тихо ответила женщина, сидевшая справа.
Рядом с ней, положив голову на ее плечо, сидела девушка. Она была укутана в теплое одеяло и, похоже, просто спала. На полке слева лежал мужчина.
Я поставил сумки под свое сидение, повесил куртку и сел к окну.
Всё! Мое путешествие началось! Через 34 часа я буду в Москве!
Люблю я всё-таки эти поезда: мелькающий за окном пейзаж, равномерный стук колес, саму атмосферу поезда…
Я смотрел в окно, пока из виду не скрылись последние дома нашего города. Я прощался с ним, со своей старой жизнью. Что-то совсем новое ждало меня впереди….
Проводница принесла постельное белье. Я разорвал пакет и расстелил себе постель. Ложиться сразу я не стал, а сел и начал потихоньку разглядывать пассажиров напротив меня.
Женщина по-прежнему просто сидела, смотря впереди себя и думая о чем-то своем. Девушка на ее плече все так же спала. В какой-то момент она чуть пошевелилась и из-под одеяла выглянула ее ножка в белом шерстяном носочке. Женщина поправила одеяло и прикрыла белый носочек.
Наверное, это были мама с дочкой.
Я не видел глаза девушки, но даже закрытые они показались мне красивыми. И брови были такими, какие мне нравятся: изящными стрелками они расходились в стороны вверх. Темные волосы, аккуратный носик, изящные черты лица и нижняя губка чуть больше верхней – всё мне нравилось в этой девушке…
Интересно, как ее зовут…
Я познакомлюсь с ней завтра.
Девушка откроет глаза и увидит в купе нового пассажира – меня, уже сидящего за столиком и пьющего чай. Ее глаза округлятся и она скажет:
- Здрасти!
По блеску в ее глазах я пойму, что она меня с кем-то перепутала, и даже пойму с кем. Говорят, я очень похож на одного известного певца.
- Вы …? – скажет она и произнесет имя того самого певца.
Тут сверху спустятся ноги пассажира, а потом и сам пассажир – мужчина лет сорока, и я не успею сразу опровергнуть мнение девушки о моей персоне. Пассажир заговорит что-то о своем храпе, не мешал ли он нам ночью. Она вообще не будет смотреть на него.
Я всё-таки поспешу признаться:
- Я не он!
- Правда? – по-прежнему будет улыбаться она.
«Эх, девушка! – подумаю я. - Твоя встреча со звездой закончилась, так и не начавшись».
- Да я даже петь не умею, - аргументирую я.
- Серьезно?! – удивится девушка.
- Абсолютно!
- Ну и хорошо, - скажет она.
И добавит:
- Мне этот певец совсем не нравится!
И тут же смутится от своих слов. Я тоже не буду знать, радоваться ли мне сказанному или нет.
- У него такое хорошее лицо, но он тоже не умеет петь, - поправится она и покраснеет.
В знак благодарности за «хорошее лицо», да и просто так, от всей души, совершенно не соврав, я добавлю от себя:
- И к тому же ему очень не везет. Он не едет сейчас с очень красивой девушкой в одном купе.
И даже не засмущаюсь. Она же совсем зардеет…
Мы проболтаем весь день: сидя в купе, стоя у окна в коридоре вагона и выходя подышать свежим воздухом на крупных станциях. В Самаре, пока поезд будет стоять сорок минут, мы успеем даже прогуляться по местному вокзалу, я куплю горячие пирожки и мы будем есть их прямо на улице, обжигая свои пальцы и от этого почему-то еще больше смеясь.
Всю дорогу я буду приносить девушке и ее маме горячую воду от проводников. Мы будем вместе пить чай, кофе и снова чай…
А вечером я приглашу ее на ужин в вагон-ресторан. Конечно, я позову и девушку, и ее маму, но мама тактично откажется. И наш ужин продлится три часа. А куда нам торопиться в поезде?
Ночью я долго не усну, переполненный впечатлениями от этой встречи. В ушах будет слышаться ее смех, перед глазами будет стоять ее улыбка. Я повернусь на левый бок и буду смотреть сквозь полумрак купе на нее - на спящую. Она пошевелится, и ее ножка в белом носочке выскользнет из-под одеяла. Я встану и бережно укрою ее снова. И замечу, как в темноте блеснут ее глаза. Или мне это только покажется. На сердце будет очень тепло. Даже горячо…
Рано утром поезд прибудет в Москву. Казанский вокзал.
Все засуетятся, вынося свои чемоданы в коридор. Я помогу вынести сумки девушки и ее мамы на перрон.
Их будет встречать мамин брат. Он их обнимет. Все будут радостны. Они сделают первые шаги к выходу из вокзала, когда девушка обернется. Мы ведь даже не попрощались. Она вернется ко мне и спросит:
- Мы сможем еще увидеться?
Она протянет мне листок бумаги.
- Вот мой телефон.
Она подготовилась к этому моменту?
Значит, я ей понравился?
- Ты позвонишь мне сегодня или завтра, как устроишься? - добавит она. – Потом я сменю номер. Возьму московский.
Я отвечу не раздумывая:
- Да. Обязательно позвоню. Сегодня. После того как сам возьму номер. Московский.
- Доченька! – позвала мама.
Девушка улыбнется и… сделает едва уловимое движение головой вперед, подставляя мне щеку. Для поцелуя! Для моего поцелуя!
Я бережно прикоснусь губами к ее нежной коже. Она засмеется и скажет:
- Хороший ты, Сережка!
И мама еще настойчивей позовет свою дочь. Девушка вернется к своим…
Я еще долго буду смотреть ей вслед. И глупо улыбаться. И понимать, что слово «люблю» снова вернулось в мое сердце.
Вот она новая жизнь! Она началась гораздо раньше, чем я думал. И совсем не с того, с чего я ожидал. Я уверен, мы будем с этой девушкой вместе. Мы завоюем эту Москву! Мы ни на секунду не пожалеем, что сюда приехали. Ведь у нас у обоих всё-всё-всё получится!
Возле огромной двери, ведущей к выходу в город, она обернется и помашет мне рукой. Я подниму обе руки и замашу ей в ответ. С глупой улыбкой до ушей…
- Доченька!.- почему-то снова услышу я ее маму. Голос будет настойчивым и тревожным.
Как только я смог услышать ее?
Так издалека!
Что там у них случилось?
Я забеспокоюсь и пойду, побегу, понесусь к той двери, за которой скрылась девушка со своими родными.
Ноги покажутся мне ватными. Шаги станут даваться всё тяжелее. Я напрягусь изо всех сил.
Я…
С большим трудом…
Сделаю…
Последний шаг…
И…
Открою глаза…
Передо мной все еще были девушка и ее мама. Мы все еще были в купе. Мы только что отъехали от города…
Правда девушка уже не сидела, прижавшись к маме, а лежала головой на подушке, но женщина почему-то схватила ее за плечо и трясла:
- Дочка!
Та не отзывалась и не открывала глаза.
- Не надо, миленькая! – просила мама. – Не умирай.
Слова женщины окончательно разбудили меня. С верхней полки соскочил мужчина. Он сказал, что он врач.
- Что у нее?
- Сердце, - ответила женщина. – Мы в Москву едем. На операцию.
Врач кинулся к окну и попытался его открыть. Окно не поддавалось. Он открыл дверь купе, отодвинул женщину в сторону и склонился над девушкой…
Я сидел в своем углу и не знал, что мне делать. Принести воды? Она и так стояла на столе.
Я попытался сделать то, что не получилось у врача – открыть окно…
Нет, глухо…
Врач вдруг размахнулся и ударил девушку наотмашь в грудь. Мать девушки вскрикнула.
- Так надо, - уверил врач и продолжил заниматься реанимацией девушки…
Через минуту он повернул голову ко мне:
- Сходите к проводнице. Пусть вызовет «Скорую» на следующей станции…
Я вышел…
Проводница подошла к купе перепроверить то, что я ей сказал.
- Чё-то серье-е-езное? – растянуто спросила она, заглядывая в дверь.
- Очень! – сказал доктор, не оборачиваясь.
Проводница ушла…
Женщина сидела в ногах девушки, гладила их через одеяло и тихо говорила:
- Держись, милая. Еще немного, солнышко…
Я замер у дверей купе…
Через несколько минут врач выпрямился и повернулся к женщине:
- Я больше ничего не могу. Надо ждать «Скорую».
Он вышел в коридор. Потом сразу ушел в тамбур. Курить. Женщина осталась одна со своей дочерью. И я в коридоре…
- Всё будет хорошо, доченька, - продолжала говорить она. – Скоро мы будем в Москве…
В ее голосе было много нежности…
На станции уже ждала бригада «Скорой помощи». Они констатировали смерть девушки…
Женщина в купе будто ничего не понимала...
С носилками в вагоне было не развернуться. Они вынесли девушку на руках. Врач из купе помог выйти матери девушки. Я нес на перрон их вещи.
Девушку опустили на носилки, лежащие на обледенелом перроне, и накрыли покрывалом. Из-под него выглядывали ее белые носочки. Мама склонилась над девушкой и открыла лицо:
- Потерпи, доченька. Мы скоро доедем. Всё будет хорошо.
Снежинки падали на лицо девушки. И не таяли…
Проводница поторопила пассажиров зайти в вагон. Я поднялся в тамбур. Поезд трогался.
Половина пассажиров этого поезда ехала за хорошей жизнью в Москву. А чья-то жизнь уже закончилась. Чья-то вселенная захлопнулась…
Я смотрел через мутное окно тамбура на удаляющиеся две фигуры на перроне. Почему я попал именно в это купе? Почему я встретил ее? Девушку из моего сна, из моей мечты. И почему ее не стало - не стало реальной девушки, которая жила, кого-то любила, о чем-то мечтала?
Я так и не узнал, какого цвета ее глаза…
Жизнь будет продолжаться, но уже без нее. И я буду жить, но эту девушку уже никогда не увижу. Я проживу то, что она не успела прожить. Я доеду до Москвы и добьюсь там всего, о чем мечтал я и о чем она не успела даже помечтать. Я буду вгрызаться в эту землю, но не отступлю. Я сделаю всё, что в ее жизни не получилось!
Я ее не забуду! Ту девушку со снежинками на лице…
Незаконченный рассказ
Хорошо жить в трехэтажном доме с бассейном в цокольном этаже! Искупаешься утром, и заряд бодрости на целый день! Хорошо еще потом выйти на крыльцо и подставить свои мокрые волосы под лучи восходящего солнца! А еще лучше сразу после бассейна устроиться где-нибудь на террасе с ноутбуком на коленях и заняться своим любимым делом – писать книги…
Тот день примерно так и начался. Я действительно поплавал в бассейне. Я действительно вышел на крыльцо, выпустив своего бобтейла Харти для утреннего моциона впереди себя, и я уже готов был предоставить солнцу разобраться с моими мокрыми волосами, как вдруг мой пёс не стал разделять со мной наслаждение прелестями утра, а с лаем бросился вниз к воротам.
Я спустился вниз за собакой, намереваясь проверить, кто же или что же является источником ее беспокойства, но открыть ворота сразу мне не удалось. Как будто кто-то чем-то подпер их со стороны улицы.
Я надавил на дверь сильнее. Она поддалась. Я увидел, что мешало двери открыться, вернее, кто. Прислонившись к воротам, полусидел-полулежал человек. Давно небритое лицо, длинные запутанные седые волосы, слишком загорелый цвет кожи и грязная сумка возле ног – в общем, бомж.
Этого мне только не хватало!
Весь аромат утра куда-то улетучился. Даже собака замолчала и уселась возле моих ног, не решаясь высунуть свой нос поближе к этому подобию человеческому.
Уж не помер ли он у моих ворот? Или просто откровенно спит? Наорать, пнуть ногой или испачкать об него руки, чтобы разбудить? Я надавил на дверь сильнее. Бомж, сдвинутый ею, завалился на бок и подал первые признаки жизни.
- Извините, - хрипнул он, еще не видя никого.
Я продолжал наблюдать.
- Извините, - повторил он еще раз, увидев меня, и отполз от ворот на пару метров. Там он уселся прямо на асфальт. До конца он еще не проснулся.
Прогнать его взашей подальше от ворот? Но это окончательно испортит такое прекрасное утро! Да и зачем тратить нервы на какие-то отбросы общества? Я просто закрыл ворота и вернулся в дом…
Я поднялся на второй этаж и, выглянув там из окна, увидел, что бомж перебрался еще чуть подальше и сидел теперь на бордюре. К моему удивлению, он склонил голову и, похоже, что-то читал. Я пригляделся. Он читал книгу! Надеюсь, не мою, подумал я почему-то. Я, конечно, уже привык, что благодаря многомиллионным тиражам моих книг меня знают почти все. Но никогда не встречал бомжа, читающего мои книги. Ну, не какой-то ведь поклонник моего творчества отыскал дом, в котором я живу!
Если через час он не уйдет, пора будет уже начинать беспокоиться. Куда только смотрит милиция?
Я засек время, зашел в свой кабинет, взял ноутбук и снова спустился, на этот раз, на террасу, чтобы привести в исполнение вторую часть своего плана по проведению приятного начала дня. Я расположился в шезлонге, и совершенно иной мир зажил на кончиках моих пальцев, выстукивающих новый роман на клавишах ноутбука…
Как раз когда мой герой готов был совершить очередной подвиг для победы над собственным «Я», раздался звонок домофона. Терраса выходила на сторону, противоположную улице, поэтому я зашел внутрь дома и подошел к экрану домофона. Опять этот оборванец! Теперь он еще и звонит! Что ему надо?!
- Что надо? – спросил я как можно грубее.
Бомж не понимал, куда ему смотреть, поэтому проговорил куда-то вверх:
- У вас нет какой-нибудь работы?
- Нет, - ответил я, не раздумывая.
- Извините, - опять сказал он.
Я выключил экран домофона и направился обратно на террасу. Я не дошел до своего шезлонга какого-нибудь метра, как услышал с улицы визг тормозов и глухой удар. Я поспешил обратно в дом к лестнице между первым и вторым этажом. Там было высокое окно, выходившее на наши ворота. Уже далеко прочь по улице мчался автомобиль. Прямо напротив нашего дома лежал тот самый бездомный.
Я бросился вниз на улицу, по ходу набирая номер «Скорой помощи». Пусть уж заберут они, наконец, этого бомжа, заодно и я избавлюсь от него…
Выбежав за ворота, я увидел, что бомж по-прежнему лежал на спине, и когда мое лицо появилось над ним, он спросил:
- У вас есть какая-нибудь работа?
Похоже, у него была только одна мысль.
- Очень есть хочется, - добавил он.
Похоже, с мыслью я ошибся.
- Нет у меня работы, - снова ответил я. – Ты номер запомнил?
Почему-то к бомжам непринято обращаться на «Вы».
- Какой номер? – бомж был далек от всего происходящего.
Я ничего не ответил…
Кряхтя, бомж перевернулся на четвереньки и попробовал подняться.
- Ничего не болит? – спросил я, не пытаясь помочь.
- Всё болит, - ответил бомж. – Всегда болит.
У него получилось подняться.
- Так, значит, нет работы? – спросил он, снова умоляюще взглянув на меня.
- Значит, нет, - безжалостно ответил я.
Бомж вздохнул и собрался уходить.
- Эй, постой! – заволновался я о том, что мне говорить медикам, если «изувеченного больного» не окажется на месте. – Сейчас «Скорая» приедет!
- Спасибо, - ответил бомж. - Я лучше пойду. В больницу я зимой лягу.
К моей радости, на нашу улицу уже вырулировала машина «Скорой помощи». Она проехала мимо вяло бредущего бомжа и подъехала к моему дому.
- Где больной? – из машины вышел фельдшер.
- Вон, - показал я рукой в спину удаляющейся фигуры. – Ушел.
- Бомж? – спросил фельдшер.
- Бомж, - ответил я.
- А! – махнул рукой фельдшер и пошел обратно в машину.
Я был с ним согласен.
«Скорая» уехала, а я пошел в дом. Теперь-то, думал я, мне больше никогда не придется видеть этого бродягу…
Не тут-то было!
Уже в полдень он опять оказался возле моего дома и снова нажимал своим грязным пальцем на кнопку нашего звонка. Когда его, с позволения сказать, лицо снова появилось на экране домофона, я готов был выйти и убить его.
- Что надо? – вполне членораздельно и понятно произнес я.
- Вы говорили, что Вы вызвали «Скорую»… - проговорил он вялым голосом.
- Ну и?
- Мне плохо, - выдохнул бомж и пошатнулся.
Опять звонить в «Скорую»? Так этот бомж снова куда-нибудь денется. Или увидев, что это всего лишь человек без постоянного места жительства, медики опять махнут на него рукой…
А, может быть, я вызову «Скорую», заведу бомжа тем временем во двор и дам ему одежду поприличней? Лишь бы с глаз его скорее долой!
- Сейчас! – сказал я, довольный своей идеей, и отключил экран.
Я зашел в гардеробную. Жена хорошо помогла бы мне в этом деле, но ее, к сожалению, рядом не было – она уехала на пару дней погостить к своей подруге. Я вынужден был сам выбирать, от чего мне можно было избавиться. Я нашел старые джинсы от Дольче Габбана, рубашку от Армани и туфли от Гуччи. Со всем этим барахлом я вышел из дома и открыл ворота…
Бомжа я не увидел сразу, но опустив глаза вниз, понял, что всё было в порядке: он был еще здесь. Правда, бомж уже не стоял. Он лежал. Лежал неудобно и, похоже, действительно был прав: ему было нехорошо.
А я ведь, пока занимался одеждой, совсем забыл вызвать «Скорую»!
Я бросил одежду на асфальт, выхватил сотовый из кармана и набрал номер. В этот район «Скорая» приезжала охотно. Просто даже, чтобы посмотреть на красивые дома. Вот только я не сказал им, за кем надо приезжать.
Я стоял возле лежащего бомжа. Теперь, наверно, полагалось взять его руку и попытаться нащупать пульс. Я скрепил сердце, набрал воздух в легкие и протянул руку к запястью бомжа. Тот шевельнулся. Ну, слава Богу! Живой! С облегчением я убрал руку. Все равно я понятия не имел, что с ним (с пульсом) делать дальше.
Но взяться за его грязную одежду мне все-таки пришлось. Я решил привести свой план в действие. Я схватил бомжа под мышки, заволок его к себе за ворота и уложил на газон. Принесенную мною обновку я снова подобрал с улицы и положил рядом с бомжом. Но не переодевать же мне его лежачего! Я сел рядом на лавочке.
Неожиданно, не открывая глаза, бомж спросил:
- Вы вызвали «Скорую»?
Может, он притворяется?
- Вызвал, - ответил я.
Какая мне, в принципе, разница, притворяется ли он – лишь бы быстрее его здесь не было!
Бомж открыл глаза.
- Спасибо, - сказал он.
- Не за что, - хмыкнул я.
Бомж поводил глазами по кругу, затем сосредоточил их на мне.
– Вот, - кивнул я на ворох одежды. – Переоденься.
- Спасибо, - снова сказал он, но не пошевельнулся.
- Как Вас звать? - спросил он вместо этого.
- Неважно, - я был не заинтересован в знакомстве с местной бомжовской братией.
- А меня Сергей, - сказал тот.
«Тёзки» - подумал я и сказал:
- Скоро приедет «Скорая».
Дескать, даже не надейся на долгий разговор.
- Может, у Вас всё-таки есть работа?
Чего-чего, а еще раз этого вопроса я от него не ожидал.
- Сейчас «Скорая» приедет! – еще раз напомнил я ему.
- А после «Скорой»? После больницы?
Какой настырный! Да будет ли у него это «после»? Случается, что самые незначительные на первый взгляд ушибы после аварии оказываются смертельными даже для молодых людей. А что взять с этого старика? Хотя, если, как говорится, Бог забирает лучших, то этому никому не нужному оборванцу еще долго по свету маяться.
- Зачем тебе работа? – задал я глупый вопрос.
- Есть хочу… жить хочу… - просто объяснил бомж.
Понятно: работать, чтобы деньги получать, и деньги получать, чтобы жить. Очень распространенное рассуждение, хотя я бы поставил всё это в совершенно другой порядок. Может, я когда-то и работал ради зарплаты, но сейчас я просто живу, наслаждаюсь своим любимым делом, да еще и получаю за это деньги.
- У меня нет работы, - ответил я, не совсем зная, собственно говоря, что я имел в виду: свою ли работу или работу для этого бомжа.
Бомж вдруг скис и снова закрыл глаза…
Скорее бы «Скорая»! Сидеть рядом с этим еле живым было делом не самым увлекательным.
Вдруг еле живой заговорил стихами:
Всю жизнь мы тратим на работу,
Найдя одну, бежим к другой,
Имея каждый раз заботу,
Чтоб день прожить получше свой.
Приходит старость, обернувшись,
Мы видим суету сует,
Продали жизнь мы, обманувшись
За тридцать маленьких монет.
И после нас не остается
Ничто, лишь пыль, лишь пустота,
Душа с землею расстается,
Здесь не оставив ни следа.
Зачем я жил? Зачем рождался? -
Вопрос застыл в безмолвной мгле.
Я не готов уйти, остался
Смысл жизни непонятен мне.
Ого! Да этот старик всё понимает! Только вот живет он не согласно своему пониманию. Интересный субъект мне попался! Хотя что здесь необычного? Самый распространенный тип людей - те, что сидят (сидят, даже когда работают, потому что ненавидят свою работу) и завидуют тем, кто нашел себя в жизни и получает за это – за то, что нашел – уж вы меня простите, свои немалые деньги…
- Сам сочинил? – спросил я больше для того, чтобы уже не разговаривать о работе.
- Сам, - просто ответил бомж.
Так это еще и бомж-поэт! Или поэт-бомж!
- Я всегда мечтал стать писателем… - сказал этот кто бы то ни было.
Знал бы он, кто перед ним сейчас сидит!
- Но у меня была семья, - оправдывался тоже неизвестно перед кем несостоявшийся писатель. - Мне нужно было ее прокормить. Не было времени на творчество…
- А сейчас нет этого времени?
- Сейчас мне нужна работа…
Какой неисправимый человек!
Мы немного помолчали…
- Что с твоей семьей? – наконец поинтересовался я.
- Всё хорошо, - неожиданно ответил бомж. – Пока было плохо, мы были вместе. Но потом жена нашла очень хорошо оплачиваемую работу... Я зарабатывал меньше ее. Люди считали, что я сижу у нее на шее. Да и она так говорила… И я, в конце концов, поверил в это... В общем, не выдержал я однажды… И она не выдержала… Поругались мы… Хорошо поругались…
М-да! Исповедь неудачника!
- А потом мне стало всё неинтересно. Я пытался забыться во всем, что могло помочь мне забыться… И мне это удалось… Я лишился работы, лишился жилья… И я забыл, что хотел стать писателем…
Интересно вдруг стать чьим-то исповедником. Может быть, я могу дать ему какой-то профессиональный совет?
- Ты пытался издаваться? – спросил я для начала.
Никогда не думал, что буду разговаривать на эту тему с каким-нибудь бомжом.
- Пытался… пока был женат, - отвечал тот. - А потом не до этого было… Я разослал свой рассказ в десяток журналов, но не получил ни одного ответа…
Я разослал свой первый рассказ не меньше, чем в сотню журналов и только в одном из них меня опубликовали. Начиная с того рассказа, у меня и пошло всё как по маслу: контракты с издательствами один за другим, книжные ярмарки, премии… Так что настойчивость – хорошая вещь во всех отношениях. Настойчивость в правильных вещах. Но мне показалось, что этого человека уже поздно учить таким элементарным вещам. Я так ничего и не сказал…
Когда же «Скорая»?
- Кушать очень хочется, - сменил тему неудавшийся писатель. Или, вернее, не сменил, а продолжил и упростил ее, объяснив всю суть, которую он в нее вкладывал.
- Сейчас принесу что-нибудь, - сказал я и ушел в дом.
В холодильнике не нашлось ничего, что можно было бы предложить этому горемычному съесть прямо сейчас. Всё требовало дополнительного приготовления. Но на столе я заметил синюю пачку печенья «Лакомка». До приезда «Скорой» ему этого вполне хватит. Я вышел на улицу и услышал, как взвизгнули тормоза перед моими воротами. Наконец-то!
Бомж лежал все в том же положении на газоне.
- Это тебе, – кинул я пачку на траву рядом с ним и пошел открывать ворота.
- «Бейкер-стрит»? – услышал я за спиной.
- Нет, «Лакомка», - машинально ответил я.
Бригада «Скорой помощи» шла мне навстречу.
- Кто больной? – спросил идущий впереди человек в синем костюме.
- Вот, - посторонился я и показал рукой на лежащего на газоне.
Фельдшер остановился в воротах и уставился на бомжа, пытающегося, не поднимая головы с земли, достать печенье из пачки. Трава газона была чище, чем его одежда.
- Что с ним? – спросил фельдшер.
- Он бомж, - ответил я. – Пострадал в аварии. Нужно в больницу.
Коротко и ясно – совсем не как у писателей.
- У него есть документы? – спросил фельдшер меня.
- У тебя есть документы? – спросил я бомжа.
Он что-то промычал в ответ, вгрызшись желтыми зубами в извлеченное из пачки печенье.
- Нет, - перевел я фельдшеру.
Тот не стал осматривать бомжа.
- Грузим, - сказал он санитару, который тут же извлек носилки из машины «Скорой помощи».
Вдвоем они подошли к лежащему на земле бомжу. Он послушно вытянул ноги и позволил положить себя на носилки.
- Спасибо за «Бейкер-стрит», - сказал он кому-то. – Я словно вернулся в молодость…
- Бредит, - буркнул санитар.
Да, что-то уж больно упорно он бредит: «Бейкер-стрит» да «Бейкер-стрит»! Название знакомое, но что-то не помню я такой сорт печенья…
И тут…
меня…
осенило!
Такого печенья и не было в действительности! Это ведь из моего рассказа «Сюзанна»! Из того самого – из первого! Там было печенье «Бейкер-стрит»! И именно в синей пачке!
Бомжа загружали в машину.
- Ты читал «Сюзанну»?! – крикнул я ему.
- Я ее… написал… - вяло проговорил он.
Что?!
Бред! Конечно же, он просто бредит!
- Кто написал? – переспросил я.
Прежде чем закрылись двери «Скорой», я услышал ответ:
- Я, Сергей Павленко...
Двери захлопнулись, медики сели в машину, машина тронулась. Я остался один у ворот…
Что бы это значило?! Я встретился с самим собой?!
Нечто подобное я уже писал однажды. Разные варианты будущего. Хотя здесь это было уже больше похоже на разные варианты прошлого.
Вполне вероятно, что этот бомж был моего возраста. У него нос с горбинкой как у меня. Он с детства хотел стать писателем, как и я. Он писал стихи, как и я. Он написал «Сюзанну»…
По его словам, написал. Ну, конечно же, только по его словам! Это ведь реальная жизнь, а не моя фантастика! Этот бомж – всего лишь навсего сумасшедший. Не Наполеон он просто, а Сергей Павленко!
Я еще никогда не встречал сумасшедшего, называвшего себя моим именем. Хотя, если честно сказать, мне было даже как-то лестно попасть в один ряд с Наполеоном…
Я вернулся к себе на участок. Одежда так и лежала нетронутой. Возле нее в траве белел кусочек бумаги, выпавший, видимо, из кармана того мнимого Сергея Павленко. Брезгливость не позволила мне сразу подобрать эту бумажку. Я стал поднимать только одежду, но, наклонившись, увидел на том листке какие-то надписи и узнал… свой почерк!
Я бросил одежду снова на газон и напрочь забыл о брезгливости. Я схватил листок и развернул его. Бумага была старой, почти распадающейся на части по сгибам, надписи на ней были полустерты, но еще вполне различимы. Вот, что я смог прочитать:
«Хорошо жить в трехэтажном доме с бассейном в цокольном этаже! Искупаешься утром, и заряд бодрости на целый день! Хорошо еще потом выйти на крыльцо и подставить свои мокрые волосы под лучи восходящего солнца! А еще лучше сразу после бассейна устроиться где-нибудь на террасе с ноутбуком на коленях и заняться своим любимым делом – писать книги…»
Больше ничего там не было. Но я узнал эти строки. Они действительно были написаны мною. Много-много лет назад. Это было начало моего рассказа, который я начал писать тогда, но потом одним издательством мне было предложено публиковать у них романы, и я переключился на крупные литературные формы, а рассказ так и остался недописанным. Этот листок затерялся еще лет тридцать назад среди моих бумаг. То, что он оказался у этого человека, было фактом не в пользу его сумасшествия.
Неужели это все-таки я?!
Вариант моей жизни?!
Один из тех, что я не прожил?!
Я стоял. Я стоял ошеломленный посреди газона возле дома на краю огромного города в самой большой стране на планете Земля…
Мы были когда-то одним целым с этим человеком. И наши пути в какой-то момент разошлись. Мы оба стояли перед выбором. Каждый из нас принял свое решение. Он пошел искать работу. Я остался верным своему призванию. Он до сих пор ищет работу. Я до сих пор верен своему призванию…
Когда-то Исав продал Иакову свое первородство за чечевичную похлебку. И через много лет они встретились…
Вечером я решил еще раз встретить своего Исава. Я съездил в ближайшую больницу и спросил, поступал ли к ним человек по имени Сергей Павленко. Похоже, меня там узнали, поэтому мой вопрос вызвал у них только улыбку. Теперь повсюду поползут слухи о том, что известный писатель сошел с ума. Бредовые идеи его произведений не довели всё-таки их автора до добра. Нет, Сергей Павленко не поступал к ним сегодня. И снова улыбки...
Я обзвонил все остальные больницы, но нигде не было пациента с моим именем…
Я поехал на станцию «Скорой помощи». Номер машины, которая увезла того бездомного, я, к сожалению, не запомнил. Я попытался выяснить, кого отправляли по такому-то адресу в такое-то время, но никто, по их словам, туда не выезжал. Было ощущение, будто этого горемыку просто выкинули по дороге. Я вернулся домой…
Ту ночь я не спал. Я дописывал то, что я не закончил тогда - много лет назад. То, что он не закончил. То, что мы оба не закончили…
И опять мне повезло.
Тот день примерно так и начался. Я действительно поплавал в бассейне. Я действительно вышел на крыльцо, выпустив своего бобтейла Харти для утреннего моциона впереди себя, и я уже готов был предоставить солнцу разобраться с моими мокрыми волосами, как вдруг мой пёс не стал разделять со мной наслаждение прелестями утра, а с лаем бросился вниз к воротам.
Я спустился вниз за собакой, намереваясь проверить, кто же или что же является источником ее беспокойства, но открыть ворота сразу мне не удалось. Как будто кто-то чем-то подпер их со стороны улицы.
Я надавил на дверь сильнее. Она поддалась. Я увидел, что мешало двери открыться, вернее, кто. Прислонившись к воротам, полусидел-полулежал человек. Давно небритое лицо, длинные запутанные седые волосы, слишком загорелый цвет кожи и грязная сумка возле ног – в общем, бомж.
Этого мне только не хватало!
Весь аромат утра куда-то улетучился. Даже собака замолчала и уселась возле моих ног, не решаясь высунуть свой нос поближе к этому подобию человеческому.
Уж не помер ли он у моих ворот? Или просто откровенно спит? Наорать, пнуть ногой или испачкать об него руки, чтобы разбудить? Я надавил на дверь сильнее. Бомж, сдвинутый ею, завалился на бок и подал первые признаки жизни.
- Извините, - хрипнул он, еще не видя никого.
Я продолжал наблюдать.
- Извините, - повторил он еще раз, увидев меня, и отполз от ворот на пару метров. Там он уселся прямо на асфальт. До конца он еще не проснулся.
Прогнать его взашей подальше от ворот? Но это окончательно испортит такое прекрасное утро! Да и зачем тратить нервы на какие-то отбросы общества? Я просто закрыл ворота и вернулся в дом…
Я поднялся на второй этаж и, выглянув там из окна, увидел, что бомж перебрался еще чуть подальше и сидел теперь на бордюре. К моему удивлению, он склонил голову и, похоже, что-то читал. Я пригляделся. Он читал книгу! Надеюсь, не мою, подумал я почему-то. Я, конечно, уже привык, что благодаря многомиллионным тиражам моих книг меня знают почти все. Но никогда не встречал бомжа, читающего мои книги. Ну, не какой-то ведь поклонник моего творчества отыскал дом, в котором я живу!
Если через час он не уйдет, пора будет уже начинать беспокоиться. Куда только смотрит милиция?
Я засек время, зашел в свой кабинет, взял ноутбук и снова спустился, на этот раз, на террасу, чтобы привести в исполнение вторую часть своего плана по проведению приятного начала дня. Я расположился в шезлонге, и совершенно иной мир зажил на кончиках моих пальцев, выстукивающих новый роман на клавишах ноутбука…
Как раз когда мой герой готов был совершить очередной подвиг для победы над собственным «Я», раздался звонок домофона. Терраса выходила на сторону, противоположную улице, поэтому я зашел внутрь дома и подошел к экрану домофона. Опять этот оборванец! Теперь он еще и звонит! Что ему надо?!
- Что надо? – спросил я как можно грубее.
Бомж не понимал, куда ему смотреть, поэтому проговорил куда-то вверх:
- У вас нет какой-нибудь работы?
- Нет, - ответил я, не раздумывая.
- Извините, - опять сказал он.
Я выключил экран домофона и направился обратно на террасу. Я не дошел до своего шезлонга какого-нибудь метра, как услышал с улицы визг тормозов и глухой удар. Я поспешил обратно в дом к лестнице между первым и вторым этажом. Там было высокое окно, выходившее на наши ворота. Уже далеко прочь по улице мчался автомобиль. Прямо напротив нашего дома лежал тот самый бездомный.
Я бросился вниз на улицу, по ходу набирая номер «Скорой помощи». Пусть уж заберут они, наконец, этого бомжа, заодно и я избавлюсь от него…
Выбежав за ворота, я увидел, что бомж по-прежнему лежал на спине, и когда мое лицо появилось над ним, он спросил:
- У вас есть какая-нибудь работа?
Похоже, у него была только одна мысль.
- Очень есть хочется, - добавил он.
Похоже, с мыслью я ошибся.
- Нет у меня работы, - снова ответил я. – Ты номер запомнил?
Почему-то к бомжам непринято обращаться на «Вы».
- Какой номер? – бомж был далек от всего происходящего.
Я ничего не ответил…
Кряхтя, бомж перевернулся на четвереньки и попробовал подняться.
- Ничего не болит? – спросил я, не пытаясь помочь.
- Всё болит, - ответил бомж. – Всегда болит.
У него получилось подняться.
- Так, значит, нет работы? – спросил он, снова умоляюще взглянув на меня.
- Значит, нет, - безжалостно ответил я.
Бомж вздохнул и собрался уходить.
- Эй, постой! – заволновался я о том, что мне говорить медикам, если «изувеченного больного» не окажется на месте. – Сейчас «Скорая» приедет!
- Спасибо, - ответил бомж. - Я лучше пойду. В больницу я зимой лягу.
К моей радости, на нашу улицу уже вырулировала машина «Скорой помощи». Она проехала мимо вяло бредущего бомжа и подъехала к моему дому.
- Где больной? – из машины вышел фельдшер.
- Вон, - показал я рукой в спину удаляющейся фигуры. – Ушел.
- Бомж? – спросил фельдшер.
- Бомж, - ответил я.
- А! – махнул рукой фельдшер и пошел обратно в машину.
Я был с ним согласен.
«Скорая» уехала, а я пошел в дом. Теперь-то, думал я, мне больше никогда не придется видеть этого бродягу…
Не тут-то было!
Уже в полдень он опять оказался возле моего дома и снова нажимал своим грязным пальцем на кнопку нашего звонка. Когда его, с позволения сказать, лицо снова появилось на экране домофона, я готов был выйти и убить его.
- Что надо? – вполне членораздельно и понятно произнес я.
- Вы говорили, что Вы вызвали «Скорую»… - проговорил он вялым голосом.
- Ну и?
- Мне плохо, - выдохнул бомж и пошатнулся.
Опять звонить в «Скорую»? Так этот бомж снова куда-нибудь денется. Или увидев, что это всего лишь человек без постоянного места жительства, медики опять махнут на него рукой…
А, может быть, я вызову «Скорую», заведу бомжа тем временем во двор и дам ему одежду поприличней? Лишь бы с глаз его скорее долой!
- Сейчас! – сказал я, довольный своей идеей, и отключил экран.
Я зашел в гардеробную. Жена хорошо помогла бы мне в этом деле, но ее, к сожалению, рядом не было – она уехала на пару дней погостить к своей подруге. Я вынужден был сам выбирать, от чего мне можно было избавиться. Я нашел старые джинсы от Дольче Габбана, рубашку от Армани и туфли от Гуччи. Со всем этим барахлом я вышел из дома и открыл ворота…
Бомжа я не увидел сразу, но опустив глаза вниз, понял, что всё было в порядке: он был еще здесь. Правда, бомж уже не стоял. Он лежал. Лежал неудобно и, похоже, действительно был прав: ему было нехорошо.
А я ведь, пока занимался одеждой, совсем забыл вызвать «Скорую»!
Я бросил одежду на асфальт, выхватил сотовый из кармана и набрал номер. В этот район «Скорая» приезжала охотно. Просто даже, чтобы посмотреть на красивые дома. Вот только я не сказал им, за кем надо приезжать.
Я стоял возле лежащего бомжа. Теперь, наверно, полагалось взять его руку и попытаться нащупать пульс. Я скрепил сердце, набрал воздух в легкие и протянул руку к запястью бомжа. Тот шевельнулся. Ну, слава Богу! Живой! С облегчением я убрал руку. Все равно я понятия не имел, что с ним (с пульсом) делать дальше.
Но взяться за его грязную одежду мне все-таки пришлось. Я решил привести свой план в действие. Я схватил бомжа под мышки, заволок его к себе за ворота и уложил на газон. Принесенную мною обновку я снова подобрал с улицы и положил рядом с бомжом. Но не переодевать же мне его лежачего! Я сел рядом на лавочке.
Неожиданно, не открывая глаза, бомж спросил:
- Вы вызвали «Скорую»?
Может, он притворяется?
- Вызвал, - ответил я.
Какая мне, в принципе, разница, притворяется ли он – лишь бы быстрее его здесь не было!
Бомж открыл глаза.
- Спасибо, - сказал он.
- Не за что, - хмыкнул я.
Бомж поводил глазами по кругу, затем сосредоточил их на мне.
– Вот, - кивнул я на ворох одежды. – Переоденься.
- Спасибо, - снова сказал он, но не пошевельнулся.
- Как Вас звать? - спросил он вместо этого.
- Неважно, - я был не заинтересован в знакомстве с местной бомжовской братией.
- А меня Сергей, - сказал тот.
«Тёзки» - подумал я и сказал:
- Скоро приедет «Скорая».
Дескать, даже не надейся на долгий разговор.
- Может, у Вас всё-таки есть работа?
Чего-чего, а еще раз этого вопроса я от него не ожидал.
- Сейчас «Скорая» приедет! – еще раз напомнил я ему.
- А после «Скорой»? После больницы?
Какой настырный! Да будет ли у него это «после»? Случается, что самые незначительные на первый взгляд ушибы после аварии оказываются смертельными даже для молодых людей. А что взять с этого старика? Хотя, если, как говорится, Бог забирает лучших, то этому никому не нужному оборванцу еще долго по свету маяться.
- Зачем тебе работа? – задал я глупый вопрос.
- Есть хочу… жить хочу… - просто объяснил бомж.
Понятно: работать, чтобы деньги получать, и деньги получать, чтобы жить. Очень распространенное рассуждение, хотя я бы поставил всё это в совершенно другой порядок. Может, я когда-то и работал ради зарплаты, но сейчас я просто живу, наслаждаюсь своим любимым делом, да еще и получаю за это деньги.
- У меня нет работы, - ответил я, не совсем зная, собственно говоря, что я имел в виду: свою ли работу или работу для этого бомжа.
Бомж вдруг скис и снова закрыл глаза…
Скорее бы «Скорая»! Сидеть рядом с этим еле живым было делом не самым увлекательным.
Вдруг еле живой заговорил стихами:
Всю жизнь мы тратим на работу,
Найдя одну, бежим к другой,
Имея каждый раз заботу,
Чтоб день прожить получше свой.
Приходит старость, обернувшись,
Мы видим суету сует,
Продали жизнь мы, обманувшись
За тридцать маленьких монет.
И после нас не остается
Ничто, лишь пыль, лишь пустота,
Душа с землею расстается,
Здесь не оставив ни следа.
Зачем я жил? Зачем рождался? -
Вопрос застыл в безмолвной мгле.
Я не готов уйти, остался
Смысл жизни непонятен мне.
Ого! Да этот старик всё понимает! Только вот живет он не согласно своему пониманию. Интересный субъект мне попался! Хотя что здесь необычного? Самый распространенный тип людей - те, что сидят (сидят, даже когда работают, потому что ненавидят свою работу) и завидуют тем, кто нашел себя в жизни и получает за это – за то, что нашел – уж вы меня простите, свои немалые деньги…
- Сам сочинил? – спросил я больше для того, чтобы уже не разговаривать о работе.
- Сам, - просто ответил бомж.
Так это еще и бомж-поэт! Или поэт-бомж!
- Я всегда мечтал стать писателем… - сказал этот кто бы то ни было.
Знал бы он, кто перед ним сейчас сидит!
- Но у меня была семья, - оправдывался тоже неизвестно перед кем несостоявшийся писатель. - Мне нужно было ее прокормить. Не было времени на творчество…
- А сейчас нет этого времени?
- Сейчас мне нужна работа…
Какой неисправимый человек!
Мы немного помолчали…
- Что с твоей семьей? – наконец поинтересовался я.
- Всё хорошо, - неожиданно ответил бомж. – Пока было плохо, мы были вместе. Но потом жена нашла очень хорошо оплачиваемую работу... Я зарабатывал меньше ее. Люди считали, что я сижу у нее на шее. Да и она так говорила… И я, в конце концов, поверил в это... В общем, не выдержал я однажды… И она не выдержала… Поругались мы… Хорошо поругались…
М-да! Исповедь неудачника!
- А потом мне стало всё неинтересно. Я пытался забыться во всем, что могло помочь мне забыться… И мне это удалось… Я лишился работы, лишился жилья… И я забыл, что хотел стать писателем…
Интересно вдруг стать чьим-то исповедником. Может быть, я могу дать ему какой-то профессиональный совет?
- Ты пытался издаваться? – спросил я для начала.
Никогда не думал, что буду разговаривать на эту тему с каким-нибудь бомжом.
- Пытался… пока был женат, - отвечал тот. - А потом не до этого было… Я разослал свой рассказ в десяток журналов, но не получил ни одного ответа…
Я разослал свой первый рассказ не меньше, чем в сотню журналов и только в одном из них меня опубликовали. Начиная с того рассказа, у меня и пошло всё как по маслу: контракты с издательствами один за другим, книжные ярмарки, премии… Так что настойчивость – хорошая вещь во всех отношениях. Настойчивость в правильных вещах. Но мне показалось, что этого человека уже поздно учить таким элементарным вещам. Я так ничего и не сказал…
Когда же «Скорая»?
- Кушать очень хочется, - сменил тему неудавшийся писатель. Или, вернее, не сменил, а продолжил и упростил ее, объяснив всю суть, которую он в нее вкладывал.
- Сейчас принесу что-нибудь, - сказал я и ушел в дом.
В холодильнике не нашлось ничего, что можно было бы предложить этому горемычному съесть прямо сейчас. Всё требовало дополнительного приготовления. Но на столе я заметил синюю пачку печенья «Лакомка». До приезда «Скорой» ему этого вполне хватит. Я вышел на улицу и услышал, как взвизгнули тормоза перед моими воротами. Наконец-то!
Бомж лежал все в том же положении на газоне.
- Это тебе, – кинул я пачку на траву рядом с ним и пошел открывать ворота.
- «Бейкер-стрит»? – услышал я за спиной.
- Нет, «Лакомка», - машинально ответил я.
Бригада «Скорой помощи» шла мне навстречу.
- Кто больной? – спросил идущий впереди человек в синем костюме.
- Вот, - посторонился я и показал рукой на лежащего на газоне.
Фельдшер остановился в воротах и уставился на бомжа, пытающегося, не поднимая головы с земли, достать печенье из пачки. Трава газона была чище, чем его одежда.
- Что с ним? – спросил фельдшер.
- Он бомж, - ответил я. – Пострадал в аварии. Нужно в больницу.
Коротко и ясно – совсем не как у писателей.
- У него есть документы? – спросил фельдшер меня.
- У тебя есть документы? – спросил я бомжа.
Он что-то промычал в ответ, вгрызшись желтыми зубами в извлеченное из пачки печенье.
- Нет, - перевел я фельдшеру.
Тот не стал осматривать бомжа.
- Грузим, - сказал он санитару, который тут же извлек носилки из машины «Скорой помощи».
Вдвоем они подошли к лежащему на земле бомжу. Он послушно вытянул ноги и позволил положить себя на носилки.
- Спасибо за «Бейкер-стрит», - сказал он кому-то. – Я словно вернулся в молодость…
- Бредит, - буркнул санитар.
Да, что-то уж больно упорно он бредит: «Бейкер-стрит» да «Бейкер-стрит»! Название знакомое, но что-то не помню я такой сорт печенья…
И тут…
меня…
осенило!
Такого печенья и не было в действительности! Это ведь из моего рассказа «Сюзанна»! Из того самого – из первого! Там было печенье «Бейкер-стрит»! И именно в синей пачке!
Бомжа загружали в машину.
- Ты читал «Сюзанну»?! – крикнул я ему.
- Я ее… написал… - вяло проговорил он.
Что?!
Бред! Конечно же, он просто бредит!
- Кто написал? – переспросил я.
Прежде чем закрылись двери «Скорой», я услышал ответ:
- Я, Сергей Павленко...
Двери захлопнулись, медики сели в машину, машина тронулась. Я остался один у ворот…
Что бы это значило?! Я встретился с самим собой?!
Нечто подобное я уже писал однажды. Разные варианты будущего. Хотя здесь это было уже больше похоже на разные варианты прошлого.
Вполне вероятно, что этот бомж был моего возраста. У него нос с горбинкой как у меня. Он с детства хотел стать писателем, как и я. Он писал стихи, как и я. Он написал «Сюзанну»…
По его словам, написал. Ну, конечно же, только по его словам! Это ведь реальная жизнь, а не моя фантастика! Этот бомж – всего лишь навсего сумасшедший. Не Наполеон он просто, а Сергей Павленко!
Я еще никогда не встречал сумасшедшего, называвшего себя моим именем. Хотя, если честно сказать, мне было даже как-то лестно попасть в один ряд с Наполеоном…
Я вернулся к себе на участок. Одежда так и лежала нетронутой. Возле нее в траве белел кусочек бумаги, выпавший, видимо, из кармана того мнимого Сергея Павленко. Брезгливость не позволила мне сразу подобрать эту бумажку. Я стал поднимать только одежду, но, наклонившись, увидел на том листке какие-то надписи и узнал… свой почерк!
Я бросил одежду снова на газон и напрочь забыл о брезгливости. Я схватил листок и развернул его. Бумага была старой, почти распадающейся на части по сгибам, надписи на ней были полустерты, но еще вполне различимы. Вот, что я смог прочитать:
«Хорошо жить в трехэтажном доме с бассейном в цокольном этаже! Искупаешься утром, и заряд бодрости на целый день! Хорошо еще потом выйти на крыльцо и подставить свои мокрые волосы под лучи восходящего солнца! А еще лучше сразу после бассейна устроиться где-нибудь на террасе с ноутбуком на коленях и заняться своим любимым делом – писать книги…»
Больше ничего там не было. Но я узнал эти строки. Они действительно были написаны мною. Много-много лет назад. Это было начало моего рассказа, который я начал писать тогда, но потом одним издательством мне было предложено публиковать у них романы, и я переключился на крупные литературные формы, а рассказ так и остался недописанным. Этот листок затерялся еще лет тридцать назад среди моих бумаг. То, что он оказался у этого человека, было фактом не в пользу его сумасшествия.
Неужели это все-таки я?!
Вариант моей жизни?!
Один из тех, что я не прожил?!
Я стоял. Я стоял ошеломленный посреди газона возле дома на краю огромного города в самой большой стране на планете Земля…
Мы были когда-то одним целым с этим человеком. И наши пути в какой-то момент разошлись. Мы оба стояли перед выбором. Каждый из нас принял свое решение. Он пошел искать работу. Я остался верным своему призванию. Он до сих пор ищет работу. Я до сих пор верен своему призванию…
Когда-то Исав продал Иакову свое первородство за чечевичную похлебку. И через много лет они встретились…
Вечером я решил еще раз встретить своего Исава. Я съездил в ближайшую больницу и спросил, поступал ли к ним человек по имени Сергей Павленко. Похоже, меня там узнали, поэтому мой вопрос вызвал у них только улыбку. Теперь повсюду поползут слухи о том, что известный писатель сошел с ума. Бредовые идеи его произведений не довели всё-таки их автора до добра. Нет, Сергей Павленко не поступал к ним сегодня. И снова улыбки...
Я обзвонил все остальные больницы, но нигде не было пациента с моим именем…
Я поехал на станцию «Скорой помощи». Номер машины, которая увезла того бездомного, я, к сожалению, не запомнил. Я попытался выяснить, кого отправляли по такому-то адресу в такое-то время, но никто, по их словам, туда не выезжал. Было ощущение, будто этого горемыку просто выкинули по дороге. Я вернулся домой…
Ту ночь я не спал. Я дописывал то, что я не закончил тогда - много лет назад. То, что он не закончил. То, что мы оба не закончили…
И опять мне повезло.
Встреча, которая будет
- Волота отклываются! - раздался картавый крик в толпе мальчишек.
Но никому уже не нужно было ничего говорить и тем более кричать. Все мальчишки уже и так прильнули к ограждению, прижавшись к нему своими маленькими ладошками и расплющив о его стекло свои крохотные носы. Все внимание этой детворы ясельного возраста было сосредоточено на воротах в нескольких метрах от ограждения. Кто войдет в них сегодня?
Сначала вошел Проводник, который как всегда первым появлялся в воротах в это время. К этому мальчишки уже привыкли. Их волновал вопрос, кто будет следующим...
Проводник остановился и отошел в сторонку, чтобы дать дорогу кому-то другому, следующему за ним…
Мальчишки затаили дыхание…
Секунды показались вечностью…
Наконец, в воротах показалась чья-то голова - на уровне колена Проводника. Очередной мальчуган испуганно оглядел внутренний дворик перед стеклянным ограждением, потом увидел мальчишек за стеклом и от неожиданности подался назад.
- Пошли-пошли, не бойся, - подбодрил его Проводник. - Дай мне руку.
Ребенок остановился, немного подумал и сделал один шаг вперед. Теперь мальчишки видели его полностью - маленького, худенького, с глазами на поллица.
В душе своей каждый из здешних ребят желал увидеть на этом месте совсем другого человека, но все вдруг сделали то, что делали они всегда при виде новенького: замахали руками и радостно закричали. Мальчишки не знали, откуда это повелось, но их когда-то точно так же встречали здесь, и они не хотели, чтобы кто-нибудь из новеньких чувствовал себя в этом месте чужим. Это сработало. Новенький ребенок воспрял духом и послушно взялся за руку Проводника. Тот провел его за заграждение, и мальчишки радостной толпой обступили новичка.
- Привет! - раздавалось со всех сторон. - Мы тебя рады видеть!
Новенький не знал, рад ли был он.
- Меня зовут Игорь! - крикнул ему один из мальчишек, взяв его за руку.
- А меня Антон! - крикнул другой и взялся за другую его руку.
- А меня… - продолжали другие.
- А как тебя зовут? - наконец спросили они новенького.
Новенький задумался. Он оглянулся к Проводнику:
- А как меня зовут?
- Тебя зовут Малыш, - ответил тот и снова отправился к воротам.
- Меня зовут Малыш, - представился новенький.
- И меня зовут Малыш, - сказал кто-то из мальчишек.
- И меня!
- И меня!
- Меня тоже!
Похоже, большинство мальчишек здесь носили имя Малыш.
- Пошли с нами, новый Малыш! - почти хором сказали мальчишки и веселой гурьбой направились в столовую.
Малыш после такого приема освоился быстро и делал все то, что делали мальчишки вокруг него, и вскоре он мало отличался от тех, кто провел в этом лагере уже многие годы…
***
После ужина кто-то из мальчишек поковылял на игровую площадку, кто-то отправился на речку, другие остались помочь прибраться в столовой, нисколько не обидевшись на то, что другие не помогали им помогать.
Еще двое мальчишек не поковыляли на площадку, не пошли на речку и не остались в столовой. Они взяли свои недоеденные пирожки и направились куда-то за столовую.
Новенький Малыш в нерешительности посмотрел на одних, на вторых, на третьих и на тех двух и решил пристать к тем, с кем он сегодня первыми познакомился, то есть к тем, что шли куда-то, с серьезным видом дожевывая свои пирожки.
- Игорь! Антон! - окрикнул их Малыш.
Ребята обернулись.
- Можно мне с вами?
- Пойдем, - хором ответили те.
- А вы куда? - спросил Малыш, догнав ребят. Он был меньше их и действительно казался малышом.
- Мы идем на наблюдательный пункт, - ответил Антон.
- Будешь? - Игорек отломил полпирожка и протянул Малышу.
- Это то, что мы ели в столовой? - спросил Малыш, взяв предложенное ему. - А как это называется?
- Пирожок, - ответил Игорек.
- А тебе мама никогда не делала пирожки? - спросил Антон.
- Нет, - ответил Малыш.
Игорек легонько ткнул Антона локтем в бок. Тот вместо того, чтобы ответить тем же, шлепнул себя по лбу, как будто ругая себя за то, что он что-то забыл.
- Пошли, Малыш, - сказал Игорек и взял Малыша за свободную руку. Когда тот доел свои полпирожка, Антон тоже подсоединился и взял маленькую ладошку Малыша в свою тоже небольшую ручонку.
Трое мальчишек шли по дороге к наблюдательному пункту и вели нехитрый разговор.
- Как тебе у нас? - спросил Игорек Малыша.
- Нормально.
- Как тебе наш завтрак? - спросил Антон.
- Нормально.
- А как тебе наши ребята? - спросил Игорек.
- Нормально.
- Ты какое-нибудь другое слово знаешь? - не выдержал Антон.
- Знаю.
- Какое?
- Мама, - ответил Малыш.
- А еще?
Немного подумав, Малыш добавил:
- Папа.
- Ты хочешь к ним? - спросил Игорек.
- Да, очень!
- Я тоже хотел бы к ним, - признался Игорек. - Или чтобы они сюда за мной пришли.
- А они за тобой придут?! - удивился Малыш.
- Конечно, - уверенно ответил Игорек.
- Так и моя мама тоже за мной придет? - обрадовался появившейся возможности Малыш. - Или папа?
- Мама-папа, - передразнил Антон. - Ты же их не видел!
- Нет, я помню…
Слов Малышу не хватало, чтобы описать, что он помнил. Так и не подобрав нужных слов, он спросил:
- А вы помните своих родителей?
- Конечно, - ответил Антон.
- А вы давно их видели?
- Я совсем недавно их видел.
- Недавно ; это сколько? - спросил Малыш.
- Три года назад.
- А ты? - обратился Малыш к Игорьку.
- Восемьдесят лет два месяца и пятнадцать дней, - ответил Игорек, которому на вид нельзя было дать и двух лет.
Малыш недоверчиво посмотрел на Игорька.
- Привыкай, Малыш, - добавил Антон. - Здесь много таких.
Малыш вздохнул и сменил тему разговора:
- А зачем мы идем на наблюдательный пункт?
- Чтобы встретиться с Наблюдателем, - ответил Антон.
- А зачем нам встречаться с Наблюдателем, - допытывался до сути настойчивый Малыш.
- В основном, чтобы узнать новости о наших родителях, - снова заговорил Игорек.
- И о моей маме можно узнать?! - удивился Малыш.
- Конечно, - ответил Игорек. - На то он и Наблюдатель, чтобы знать обо всех.
- Это хорошо, - воодушевился Малыш и прибавил шагу…
***
С новым темпом добраться до места оказалось делом недолгим. Скоро Малыш впервые увидел наблюдательный пункт - небольшой домик с простенькой антенной на крыше. Мальчишки завалились в комнату Наблюдателя, всё так же держась за руки.
- Здравствуйте! - хором сказали они.
- Здравствуйте, Игорь, Антон и… - Наблюдатель немного задумался - … и Малыш!
- Вы меня знаете?! - удивился Малыш.
- Я видел тебя, когда ты был еще там, - Наблюдатель мотнул головой в сторону потолка. - Ведь я Наблюдатель.
- Малыш у нас первый день, - сказал Игорек, забыв, что для Наблюдателя новостей не бывает.
- Я знаю твою маму, - сказал Наблюдатель Малышу.
- Маму! - с удовольствием повторил Малыш.
- … и папу тоже, - продолжил Наблюдатель.
- … и папу! - восторгу Малыша не было предела.
- Они у тебя очень хорошие люди, - сказал Наблюдатель.
- … хорошие! - как зачарованный повторял Малыш.
Тут Антон по-деловому перешел к своему наболевшему вопросу:
- А моя мама сегодня приняла Послание?
- Какое Послание? - недоуменно спросил Малыш Антона, не дав Наблюдателю ответить на вопрос Антона.
- Малыш еще не был в школе, - объяснил Игорек Наблюдателю невежество Малыша.
Наблюдателю объяснять ничего не надо было.
- Завтра утром он все узнает в школе, - сказал он.
- Ну, так как там моя мама? - не отставал от темы Антон.
- Мы работаем, но пока она никак...
- Кто последний раз предлагал ей Послание?
- Коллега на работе, - отчитывался Наблюдатель перед деловым Антоном.
- Что мама ответила?
- Как всегда сказала, что она уже с детства приняла Послание.
- Эх! - расстроился Антон.
Игорек сочувственно обнял Антона и по-детски погладил его по головке.
- Не горюй, - сказал он и хотел было добавить, что все будет хорошо, но вспомнил, что от них здесь уже ничего не зависит, и не сказал ничего.
Зато у Наблюдателя было, что сказать Игорьку:
- Игорь, я поздравляю тебя. Сегодня – трое.
Игорек засветился от счастья:
- Слава Богу, вчера был только один.
- Что трое и что один? - не разобрался в этой арифметике Малыш.
- Тебе Игорь потом все расскажет, после школы, - не стал отвечать Наблюдатель. - А вам, ребятки, уже скоро пора будет спать. Но завтра можете приходить еще, я вам всегда рад…
Мальчишки вышли из наблюдательного пункта вместе с Наблюдателем, тот помахал им рукой на прощание и вернулся снова на свое рабочее место. Ребята же, дружно взявшись за руки, опять отправились в свой лагерь.
Они вернулись как раз к отбою. Темнеть – не темнело, но все мальчишки знали, что пришло время ложиться спать. А новенький Малыш уж подстраивался под заведенный здесь распорядок.
- Пойдем в нашу комнату, - сказал Игорек Малышу. - У нас есть свободная кровать.
Уже лежа в своей маленькой кроватке Малыш спросил Игорька:
- А почему ты ничего не спросил про свою маму?
- У него все в порядке с родителями, - высказался Антон с противоположной стороны комнаты. - Они приняли Послание еще до того, как он родился.
- О каком Послании вы все время говорите?
- Завтра в школе тебе все объяснят.
Малышу ничего не оставалось делать, как поскорее лечь на бок и во сне дожидаться начала школы…
***
После завтрака Малыш попал на то, что все вокруг называли школой.
Все мальчишки пошли в класс, к ним пришел Учитель. С точки зрения Игорька, Антона и других мальчишек, урок прошел как обычно. Для Малыша же все здесь было удивительно. Кроме того, он и не знал, как должен проходить обычный урок в школе. Наверное, именно так, как он это увидел на первом в своей жизни уроке.
Учитель брал детишек на руки, находил для каждого доброе слово, гладил по головке и сажал на колени. Он говорил, и все его слышали, и каждый слышал свое - то, что было нужно именно ему. Кто-то познавал тайны вселенной, кто-то рылся в тайниках прошлого, кто-то постигал смысл жизни. Новенький Малыш познавал азы.
Он узнал, почему так много здесь мальчишек, носящих имя Малыш. Это были дети, погибшие во время абортов - так на Земле называется убийство детей, когда они еще находятся в животике у мамы. Другое имя Малыши получали, только когда родители забирали их из этого лагеря. А попасть сюда родители могли, только приняв так называемое Послание.
Теперь Малыш знал, что спрашивать у Наблюдателя - приняла ли мама за прошедший день Послание или нет. Он ее очень хотел увидеть.
Помудрев так, как некоторые люди и за всю земную жизнь не могли это сделать, Малыш поспешил после урока к своим новым друзьям:
- Антон, Игорь, так я, значит, однажды увижу маму?
- Если она примет Послание, - веско заметил Игорек.
- И тебе хочется ее видеть после того, что она сделала с тобой? - искренне поинтересовался Антон.
- Я ее люблю, - все просто объяснил Малыш.
- Но ты ведь ее даже не видел!
- Я ее люблю, - не знал другого объяснения Малыш.
- Мы тоже любим своих мам, - сказал Игорек. - Пойдем играть. До обеда еще есть время.
Они пошли на игровую площадку. В конце концов, они были дети, хотя и жили здесь по многу десятков лет.
***
После сытного обеда, тихого часа, сладкого полдника и веселых стартов на спортивной площадке повторилось опять то, что здесь всегда происходило ближе к вечеру: мальчишки снова собрались у стекла в ожидании открытия ворот.
Малыш был тоже с ними. Он, как и остальные Малыши, хотел увидеть свою маму - впервые в жизни. Так уж вышло, что не получилось у них сделать это в той жизни, может, получится в этой.
Другие ребята, имевшие нормальные человеческие имена, тоже ожидали встречи со своими мамами, которых они не видели уже долгие годы, но помнили с совершенно недетской памятью…
И вот ворота, наконец, открылись. Вошел Проводник. Он подозрительно улыбался. Мальчишки затихли…
В ворота зашла женщина. Она выглядела немного растерянно. Сотни глаз смотрели на нее из-за стекла. Она не знала, что ей ожидать в этом странном месте. Но об этом прекрасно знал один мальчишка, который сразу узнал ее.
- Мама, - крикнул он и рванулся к выходу за ограждение.
Мама не сразу поняла, откуда был этот крик, а когда увидела, не раздумывая ни секунды, бросилась к своему мальчишке. Проводник вежливо посторонился.
Мама и ребенок встретились на полпути между воротами и ограждением. Мама обнимала, целовала своего сына, прижимала к себе, потом снова отводила от себя, чтобы впитать его в свои глаза, словно ее подразнили и сейчас от нее снова заберут ее мальчугана…
Но никто не собирался забирать его у нее. Проводник с пониманием стоял в сторонке, дети за стеклом радостно хлопали в свои маленькие ладошки.
Мама думала, что сейчас она расплачется, но слезы почему-то не выступали из глаз в этом месте. Это на земле плачут в такие моменты.
Мальчик, снова обретший маму, развернулся к своим друзьям и помахал им рукой:
- Ребята, до свидания!
- До свидания! - кричали в ответ мальчишки. - Увидимся, когда за нами придут!
Они тоже дружно махали своими ручонками. Весь этот детский сад радовался за своего товарища. Все здесь было искренне. Места для зависти в этом месте просто не было.
Когда мама с ребенком ушли с Проводником за ворота, мальчишки пошли в столовую. Все были рады за своего товарища и уже представляли, как завтра они опять будут ожидать возле стеклянного ограждения и, кто знает, может быть, и им повезет на этот раз.
***
На ужин было картофельное пюре с каким-то соусом. Малыш впервые в жизни попробовал картошку. А потом, набравшись смелости, задал вопрос, который редко задают за столом, если вообще когда-либо задают на Земле:
- А как вы умерли?
Здешние мальчишки к таким вопросам были привычнее и наперебой стали рассказывать:
- Я упал из окна, когда хотел помахать папе ручкой, - сказал Антон.
- А на меня упала кастрюля с кипящим бульоном, - сказал Игорек.
- Я попал в аварию, - сказал еще кто-то за столом.
- А меня загрызла соседская собака.
- А я задохнулся при пожаре.
- Ну, а про нас ты знаешь, - сказал один из Малышей.
- А ты что-нибудь помнишь? - спросил в свою очередь Малыша Игорек.
- Я помню, как я игрался с мамой в ее животике. Она была всегда такой нежной там со мной… Но потом я помню, как начался жуткий холодную ветер. Затем мне стало очень больно… А потом пришел Проводник, и всё остальное вы знаете.
- Немного впечатлений о той жизни, - заметил Антон.
- Почему немного, - удивился Малыш. - Я там пробыл дольше, чем нахожусь здесь.
- У тебя еще целая жизнь впереди, - заметил Игорек.
- Да, и я увижу маму! - мечтательно закрыл глаза Малыш.
- Если только… - попытался напомнить Игорек.
- Знаю-знаю, - перебил Малыш. - Обязательно пойдем сегодня к Наблюдателю…
***
Сразу после ужина трое друзей снова отправились на наблюдательный пункт. Это не значило, что только они ходили к Наблюдателю. Просто у всех мальчишек было свое время паломничества к Наблюдателю: кто раньше, кто позже, но все они заявлялись к нему, а некоторые и по два раза на дню…
- А сколько вам было лет, когда это произошло? - спросил Малыш идущих рядом с ним друзей.
Игорек сразу понял, что Малыш имел в виду, и совсем по-детски показал ему указательный палец.
- Один год? - спросил Малыш.
- Вообще-то, полтора.
- А мне почти два, - сказал Антон.
- Но почему?
- Почему на меня упала кастрюля с кипящим бульоном? - уточнил Игорек суть вопроса.
- Я имею в виду - зачем?
Малыша не интересовал пока еще смысл жизни (слишком мало он еще пожил), его интересовал смысл смерти (ее он изведал еще раньше своего рождения, вернее, вместо своего рождения).
- Я спросил однажды об этом Наблюдателя, - поведал Игорек. - Он сказал, что после моей смерти один писатель написал обо мне, и это помогло миллионам людей принять Послание.
- Значит, твоя смерть, - сделал вывод Малыш, - была ненапрасна.
- У каждой смерти есть смысл и значение, - заметил умудренный опытом Игорек.
- Какой же смысл может быть в моей смерти? Обо мне что ли тоже кто-то напишет?
- Все возможно. Но лучше спроси Наблюдателя…
***
Наблюдатель встретил детей с распростертыми объятиями.
- Как вчера школа? - спросил он, больше обращаясь к самому маленькому.
Малыш и ответил:
- Я как будто заново родился!
Наблюдатель хмыкнул по поводу несуразности ответа и продолжил:
- Какие у вас будут вопросы?
- Сколько на этот раз? - первым спросил Игорек.
- Поздравляю тебя, за вчерашний день пятеро.
Пора было и Малышу разобраться с этой арифметикой, о которой он ничего не слышал в школе.
- Что это за цифры? - спросил он.
- Я тебе говорил о книге, которую написали обо мне после моей смерти, - напомнил Игорек.
- Мне интересно, сколько человек приняли Послание за последний день, прочитав эту книгу.
- И их было пятеро, - закончил объяснение Наблюдатель.
- Я их однажды встречу, - добавил Игорек.
- Но прежде ты встретишь маму, - добавил Наблюдатель.
- Да, но прежде я встречу маму! - мечтательно повторил Игорек.
- А обо мне кто напишет? - снова задал вопрос Малыш.
- Я еще не знаю, - признался Наблюдатель.
- Если писать про каждого Малыша, то Земля будет завалена книгами, - привел свою статистику Антон.
- А все же будет какая-то польза от того, что я не родился?
- Может, и будет, - ответил невсеведущий Наблюдатель. - Может быть, твоя мама, поняв свою ошибку, раскается и начнет бороться против абортов, спасая жизни другим малышам. Может быть, она вместо тебя возьмет к себе еще несколько брошенных детей.
- И я их увижу? - жаждал Малыш увидеть смысл в своей смерти.
- Жизнь покажет, - философски ответил Наблюдатель.
- А сейчас она ничего не показывает? - не унимался настойчивый Малыш.
- Я только Наблюдатель. Я констатирую факт. А если факта еще нет, я не могу его наблюдать. Я же не Господь Бог.
- Когда увидите факт, сразу конста… - Малыш запнулся на трудном для него слове.
- Констатируйте, - помог Антон.
- Запросто.
- Как там моя мама? - дошла очередь до Антона задавать вопросы.
Взгляд Наблюдателя вдруг стал необыкновенно серьезным.
- Ну, же, констатируйте! - просил Антон.
- Констатируйте же! - выучил новое слово Малыш.
- Твоя мама в больнице, - констатировал Наблюдатель.
- Что с ней?
- Авария. Автомобильная…
Было непонятно, обрадовался ли Антон или нет. У него появился шанс, очень скорый шанс, но здесь было одно «но».
- Ей кто-нибудь предложил Послание? - спросил он, зная все, что нужно для жизни после смерти.
- В больнице работает женщина, принявшая Послание, но она пока молчит.
Антон расстроился. Вместе с ним расстроились и ребята. Малыш даже забыл поподробнее расспросить Наблюдателя о своей маме. Да и Наблюдатель был явно не рад своей новости.
- Что нам можно сделать? - спросил у него пока еще мало знающий Малыш.
- Ничего, - ответил Игорек вместо Наблюдателя. - Пошлите обратно в лагерь.
Мальчишки побрели назад в лагерь. Молча…
***
Придя домой, ребята застали у входа в спальные комнаты Проводника.
- Вот вы где! - он, похоже, поджидал именно их.
Но видимо, нужен был ему среди них только один. Проводник обратился к Антону:
- Я за тобой. Собирайся.
Антон съежился, но послушался и пошел в свою спальню за вещами. Игорь пригорюнился еще больше. Малыш ничего не понимал.
- Что случилось? - шепнул он Игорьку.
- Его мама умерла.
- И…?
- Она так и не приняла Послание.
Даже Малыш почувствовал что-то обреченное в этой новости.
- Что с Антоном будет теперь? - спросил он снова Игорька.
- Его забирают к другим родителям…
Антон вышел из корпуса и, подойдя к своим двум друзьям, обнял каждого:
- Увидимся, когда за вами придут!
Ребята кивнули. Малыш взрослел прямо на глазах, понимая все больше и больше в этой жизни.
Антон пошел за ворота вместе с Проводником. У самых ворот он оглянулся. Игорек и Малыш увидели, как на глазах Антона блеснули слезы.
- Как? - удивился Малыш. - Неужели здесь могут течь слезы.
- Это единственный случай, когда они могут течь, - ответил уже все знающий Игорек.
Антон скрылся за воротами. Малыш и Игорь остались…
***
Ночью Малыш разбудил Игорька:
- А вдруг вот также и со мной произойдет?
- Как произойдет? - не разобрался спросонья Игорек.
- Вдруг мама моя не примет Послание и не придет за мной, - продолжал Малыш трясти друга за плечо.
Игорек перевернулся на другой бок и, засыпая, пробурчал:
- А может, она уже приняла Послание?
Малыш остановился.
- А может, она приняла Послание… а может, она приняла Послание… - как зачарованный повторял он фразу Игоря.
Игорек уже снова спал. Малыш, сверкая глазами, вернулся к своей кроватке и забрался под одеяло.
- Надо спросить Наблюдателя, - были его последние слова перед тем, как заснуть.
***
Наблюдатель удивленно посмотрел на Малыша. Тот вместе с Игорем пришли к Наблюдателю сразу после школы и обеда, как только в детском лагере начался тихий час. Спать они сегодня не собирались, потому что их волновало сейчас совсем другое.
- Приняла ли за прошедший день твоя мама Послание? - повторил вопрос Малыша Наблюдатель.
- А с чего ты взял, что она не принимала Послание еще раньше?
Теперь был черед Малыша удивиться:
- Но ведь она меня…
Он не смог выговорить это слово.
- …убила? - помог ему Наблюдатель.
Малыш кивнул. Наблюдатель наклонился и потрепал его по головке:
- Принявшие Послание – это еще несовершенные люди, и иногда они совершают очень непонятные поступки.
- То есть моя мама придет за мной? - с надеждой в голосе проговорил Малыш.
- Да, - просто ответил Наблюдатель.
Малыш подпрыгнул от счастья и кинулся обнимать Игорька.
- Малыш, я так рад за тебя! - искренне обрадовался друг.
- Кстати, насчет Малыша, - добавил Наблюдатель. - Его мама уже жалеет о том, что она сделала, и она дала своему нерожденному сыночку имя.
Большие глаза Малыша сделались еще больше.
- Имя?! Мне?! - пролепетал он, не веря своему счастью.
Наблюдатель довольно кивнул.
- Ну же! - не терпелось Игорьку.
- Теперь тебя зовут… - Наблюдатель выдержал паузу - Никита.
- Ни-ки-та! - произнес восторженный Малыш, вернее Никита.
- Никитушка! - ласково погладил его по голове Игорек.
- Так что, Игорь и Никита, можете спокойно идти отдыхать, - предложил Наблюдатель, - до полдника осталось еще два часа.
Друзья пошли к выходу из наблюдательного пункта.
- Можете еще поспать, - добавил Наблюдатель, хотя понимал, что ребятам теперь от случившейся радости уже не до сна.
- Да, поспим обязательно, - ответил улыбающийся Никита, незнавший еще всё об особенностях человеческой психики.
- Постараемся, - добавил более опытный Игорек. - До свидания!
***
Весь остаток тихого часа друзья – Игорек и Никитка – просидели у себя в комнате, мечтая вместе о том, как за ними придут их мамы.
Игорь не знал, как сейчас выглядит его мама, но знал, что узнает ее, как бы она не выглядела. Здесь все всегда узнавали своих мам - даже Малыши. Сейчас маме Игоря было уже за восемьдесят, Игорю – по-прежнему полтора.
Печально было, что Антон так и не увидел свою маму, и больше никогда не увидит. Весь лагерь уже знал об этом. Все сочувствовали, но в душе своей ожидали, что такого с ними не случится. Игорек и Никита знали точно, что с ними такого уже не может быть никогда…
После полдника произошло то, что происходило здесь постоянно в это время – столпотворение у ворот.
Игорек был среди своих друзей. Никита был где-то рядом. Антон был где-то с новыми родителями.
Мальчишки галдели, как это делают все мальчишки – и живые там, и живые здесь. Все резко замолчали только, когда ворота открылись. В ворота вошел Проводник. Он тут же отошел в сторону и дал пройти кому-то еще…
Для всех мальчишек это была просто какая-то женщина. Почти для всех мальчишек. Но не для Игоря.
- Мама!
Она совсем не изменилась.
- Мама!
Она сквозь десятилетия разлуки узнала голос своего родного человечка.
- Мама!
Игорек пробирался через мальчишек, которые стояли слишком тесно, чтобы быстро пройти через них к своему самому родному.
- Мама!
Игорек выбежал за ограждение. Мама бросилась к нему. Они встретились на середине двора.
- Мама!
- Игорек!
- Мама!
Игорь тоже совсем не изменился. Мама взахлеб целовала его, как будто пытаясь воздать ему все, что было недоцеловано за эти годы, проведенные не вместе. Игорек не сопротивлялся.
- Мама!
- Игорек мой!
Ребята за ограждением аплодировали.
- Мама!
- Сынок!
Долгожданные поцелуи не прекращались…
Игорь с трудом высвободился из объятий мамы, взъерошенный и зацелованный, и крикнул своим ликующим мальчишкам то, что все уже давно поняли, и то, что все они мечтали сами однажды произнести:
- Это моя мама!
Но никому уже не нужно было ничего говорить и тем более кричать. Все мальчишки уже и так прильнули к ограждению, прижавшись к нему своими маленькими ладошками и расплющив о его стекло свои крохотные носы. Все внимание этой детворы ясельного возраста было сосредоточено на воротах в нескольких метрах от ограждения. Кто войдет в них сегодня?
Сначала вошел Проводник, который как всегда первым появлялся в воротах в это время. К этому мальчишки уже привыкли. Их волновал вопрос, кто будет следующим...
Проводник остановился и отошел в сторонку, чтобы дать дорогу кому-то другому, следующему за ним…
Мальчишки затаили дыхание…
Секунды показались вечностью…
Наконец, в воротах показалась чья-то голова - на уровне колена Проводника. Очередной мальчуган испуганно оглядел внутренний дворик перед стеклянным ограждением, потом увидел мальчишек за стеклом и от неожиданности подался назад.
- Пошли-пошли, не бойся, - подбодрил его Проводник. - Дай мне руку.
Ребенок остановился, немного подумал и сделал один шаг вперед. Теперь мальчишки видели его полностью - маленького, худенького, с глазами на поллица.
В душе своей каждый из здешних ребят желал увидеть на этом месте совсем другого человека, но все вдруг сделали то, что делали они всегда при виде новенького: замахали руками и радостно закричали. Мальчишки не знали, откуда это повелось, но их когда-то точно так же встречали здесь, и они не хотели, чтобы кто-нибудь из новеньких чувствовал себя в этом месте чужим. Это сработало. Новенький ребенок воспрял духом и послушно взялся за руку Проводника. Тот провел его за заграждение, и мальчишки радостной толпой обступили новичка.
- Привет! - раздавалось со всех сторон. - Мы тебя рады видеть!
Новенький не знал, рад ли был он.
- Меня зовут Игорь! - крикнул ему один из мальчишек, взяв его за руку.
- А меня Антон! - крикнул другой и взялся за другую его руку.
- А меня… - продолжали другие.
- А как тебя зовут? - наконец спросили они новенького.
Новенький задумался. Он оглянулся к Проводнику:
- А как меня зовут?
- Тебя зовут Малыш, - ответил тот и снова отправился к воротам.
- Меня зовут Малыш, - представился новенький.
- И меня зовут Малыш, - сказал кто-то из мальчишек.
- И меня!
- И меня!
- Меня тоже!
Похоже, большинство мальчишек здесь носили имя Малыш.
- Пошли с нами, новый Малыш! - почти хором сказали мальчишки и веселой гурьбой направились в столовую.
Малыш после такого приема освоился быстро и делал все то, что делали мальчишки вокруг него, и вскоре он мало отличался от тех, кто провел в этом лагере уже многие годы…
***
После ужина кто-то из мальчишек поковылял на игровую площадку, кто-то отправился на речку, другие остались помочь прибраться в столовой, нисколько не обидевшись на то, что другие не помогали им помогать.
Еще двое мальчишек не поковыляли на площадку, не пошли на речку и не остались в столовой. Они взяли свои недоеденные пирожки и направились куда-то за столовую.
Новенький Малыш в нерешительности посмотрел на одних, на вторых, на третьих и на тех двух и решил пристать к тем, с кем он сегодня первыми познакомился, то есть к тем, что шли куда-то, с серьезным видом дожевывая свои пирожки.
- Игорь! Антон! - окрикнул их Малыш.
Ребята обернулись.
- Можно мне с вами?
- Пойдем, - хором ответили те.
- А вы куда? - спросил Малыш, догнав ребят. Он был меньше их и действительно казался малышом.
- Мы идем на наблюдательный пункт, - ответил Антон.
- Будешь? - Игорек отломил полпирожка и протянул Малышу.
- Это то, что мы ели в столовой? - спросил Малыш, взяв предложенное ему. - А как это называется?
- Пирожок, - ответил Игорек.
- А тебе мама никогда не делала пирожки? - спросил Антон.
- Нет, - ответил Малыш.
Игорек легонько ткнул Антона локтем в бок. Тот вместо того, чтобы ответить тем же, шлепнул себя по лбу, как будто ругая себя за то, что он что-то забыл.
- Пошли, Малыш, - сказал Игорек и взял Малыша за свободную руку. Когда тот доел свои полпирожка, Антон тоже подсоединился и взял маленькую ладошку Малыша в свою тоже небольшую ручонку.
Трое мальчишек шли по дороге к наблюдательному пункту и вели нехитрый разговор.
- Как тебе у нас? - спросил Игорек Малыша.
- Нормально.
- Как тебе наш завтрак? - спросил Антон.
- Нормально.
- А как тебе наши ребята? - спросил Игорек.
- Нормально.
- Ты какое-нибудь другое слово знаешь? - не выдержал Антон.
- Знаю.
- Какое?
- Мама, - ответил Малыш.
- А еще?
Немного подумав, Малыш добавил:
- Папа.
- Ты хочешь к ним? - спросил Игорек.
- Да, очень!
- Я тоже хотел бы к ним, - признался Игорек. - Или чтобы они сюда за мной пришли.
- А они за тобой придут?! - удивился Малыш.
- Конечно, - уверенно ответил Игорек.
- Так и моя мама тоже за мной придет? - обрадовался появившейся возможности Малыш. - Или папа?
- Мама-папа, - передразнил Антон. - Ты же их не видел!
- Нет, я помню…
Слов Малышу не хватало, чтобы описать, что он помнил. Так и не подобрав нужных слов, он спросил:
- А вы помните своих родителей?
- Конечно, - ответил Антон.
- А вы давно их видели?
- Я совсем недавно их видел.
- Недавно ; это сколько? - спросил Малыш.
- Три года назад.
- А ты? - обратился Малыш к Игорьку.
- Восемьдесят лет два месяца и пятнадцать дней, - ответил Игорек, которому на вид нельзя было дать и двух лет.
Малыш недоверчиво посмотрел на Игорька.
- Привыкай, Малыш, - добавил Антон. - Здесь много таких.
Малыш вздохнул и сменил тему разговора:
- А зачем мы идем на наблюдательный пункт?
- Чтобы встретиться с Наблюдателем, - ответил Антон.
- А зачем нам встречаться с Наблюдателем, - допытывался до сути настойчивый Малыш.
- В основном, чтобы узнать новости о наших родителях, - снова заговорил Игорек.
- И о моей маме можно узнать?! - удивился Малыш.
- Конечно, - ответил Игорек. - На то он и Наблюдатель, чтобы знать обо всех.
- Это хорошо, - воодушевился Малыш и прибавил шагу…
***
С новым темпом добраться до места оказалось делом недолгим. Скоро Малыш впервые увидел наблюдательный пункт - небольшой домик с простенькой антенной на крыше. Мальчишки завалились в комнату Наблюдателя, всё так же держась за руки.
- Здравствуйте! - хором сказали они.
- Здравствуйте, Игорь, Антон и… - Наблюдатель немного задумался - … и Малыш!
- Вы меня знаете?! - удивился Малыш.
- Я видел тебя, когда ты был еще там, - Наблюдатель мотнул головой в сторону потолка. - Ведь я Наблюдатель.
- Малыш у нас первый день, - сказал Игорек, забыв, что для Наблюдателя новостей не бывает.
- Я знаю твою маму, - сказал Наблюдатель Малышу.
- Маму! - с удовольствием повторил Малыш.
- … и папу тоже, - продолжил Наблюдатель.
- … и папу! - восторгу Малыша не было предела.
- Они у тебя очень хорошие люди, - сказал Наблюдатель.
- … хорошие! - как зачарованный повторял Малыш.
Тут Антон по-деловому перешел к своему наболевшему вопросу:
- А моя мама сегодня приняла Послание?
- Какое Послание? - недоуменно спросил Малыш Антона, не дав Наблюдателю ответить на вопрос Антона.
- Малыш еще не был в школе, - объяснил Игорек Наблюдателю невежество Малыша.
Наблюдателю объяснять ничего не надо было.
- Завтра утром он все узнает в школе, - сказал он.
- Ну, так как там моя мама? - не отставал от темы Антон.
- Мы работаем, но пока она никак...
- Кто последний раз предлагал ей Послание?
- Коллега на работе, - отчитывался Наблюдатель перед деловым Антоном.
- Что мама ответила?
- Как всегда сказала, что она уже с детства приняла Послание.
- Эх! - расстроился Антон.
Игорек сочувственно обнял Антона и по-детски погладил его по головке.
- Не горюй, - сказал он и хотел было добавить, что все будет хорошо, но вспомнил, что от них здесь уже ничего не зависит, и не сказал ничего.
Зато у Наблюдателя было, что сказать Игорьку:
- Игорь, я поздравляю тебя. Сегодня – трое.
Игорек засветился от счастья:
- Слава Богу, вчера был только один.
- Что трое и что один? - не разобрался в этой арифметике Малыш.
- Тебе Игорь потом все расскажет, после школы, - не стал отвечать Наблюдатель. - А вам, ребятки, уже скоро пора будет спать. Но завтра можете приходить еще, я вам всегда рад…
Мальчишки вышли из наблюдательного пункта вместе с Наблюдателем, тот помахал им рукой на прощание и вернулся снова на свое рабочее место. Ребята же, дружно взявшись за руки, опять отправились в свой лагерь.
Они вернулись как раз к отбою. Темнеть – не темнело, но все мальчишки знали, что пришло время ложиться спать. А новенький Малыш уж подстраивался под заведенный здесь распорядок.
- Пойдем в нашу комнату, - сказал Игорек Малышу. - У нас есть свободная кровать.
Уже лежа в своей маленькой кроватке Малыш спросил Игорька:
- А почему ты ничего не спросил про свою маму?
- У него все в порядке с родителями, - высказался Антон с противоположной стороны комнаты. - Они приняли Послание еще до того, как он родился.
- О каком Послании вы все время говорите?
- Завтра в школе тебе все объяснят.
Малышу ничего не оставалось делать, как поскорее лечь на бок и во сне дожидаться начала школы…
***
После завтрака Малыш попал на то, что все вокруг называли школой.
Все мальчишки пошли в класс, к ним пришел Учитель. С точки зрения Игорька, Антона и других мальчишек, урок прошел как обычно. Для Малыша же все здесь было удивительно. Кроме того, он и не знал, как должен проходить обычный урок в школе. Наверное, именно так, как он это увидел на первом в своей жизни уроке.
Учитель брал детишек на руки, находил для каждого доброе слово, гладил по головке и сажал на колени. Он говорил, и все его слышали, и каждый слышал свое - то, что было нужно именно ему. Кто-то познавал тайны вселенной, кто-то рылся в тайниках прошлого, кто-то постигал смысл жизни. Новенький Малыш познавал азы.
Он узнал, почему так много здесь мальчишек, носящих имя Малыш. Это были дети, погибшие во время абортов - так на Земле называется убийство детей, когда они еще находятся в животике у мамы. Другое имя Малыши получали, только когда родители забирали их из этого лагеря. А попасть сюда родители могли, только приняв так называемое Послание.
Теперь Малыш знал, что спрашивать у Наблюдателя - приняла ли мама за прошедший день Послание или нет. Он ее очень хотел увидеть.
Помудрев так, как некоторые люди и за всю земную жизнь не могли это сделать, Малыш поспешил после урока к своим новым друзьям:
- Антон, Игорь, так я, значит, однажды увижу маму?
- Если она примет Послание, - веско заметил Игорек.
- И тебе хочется ее видеть после того, что она сделала с тобой? - искренне поинтересовался Антон.
- Я ее люблю, - все просто объяснил Малыш.
- Но ты ведь ее даже не видел!
- Я ее люблю, - не знал другого объяснения Малыш.
- Мы тоже любим своих мам, - сказал Игорек. - Пойдем играть. До обеда еще есть время.
Они пошли на игровую площадку. В конце концов, они были дети, хотя и жили здесь по многу десятков лет.
***
После сытного обеда, тихого часа, сладкого полдника и веселых стартов на спортивной площадке повторилось опять то, что здесь всегда происходило ближе к вечеру: мальчишки снова собрались у стекла в ожидании открытия ворот.
Малыш был тоже с ними. Он, как и остальные Малыши, хотел увидеть свою маму - впервые в жизни. Так уж вышло, что не получилось у них сделать это в той жизни, может, получится в этой.
Другие ребята, имевшие нормальные человеческие имена, тоже ожидали встречи со своими мамами, которых они не видели уже долгие годы, но помнили с совершенно недетской памятью…
И вот ворота, наконец, открылись. Вошел Проводник. Он подозрительно улыбался. Мальчишки затихли…
В ворота зашла женщина. Она выглядела немного растерянно. Сотни глаз смотрели на нее из-за стекла. Она не знала, что ей ожидать в этом странном месте. Но об этом прекрасно знал один мальчишка, который сразу узнал ее.
- Мама, - крикнул он и рванулся к выходу за ограждение.
Мама не сразу поняла, откуда был этот крик, а когда увидела, не раздумывая ни секунды, бросилась к своему мальчишке. Проводник вежливо посторонился.
Мама и ребенок встретились на полпути между воротами и ограждением. Мама обнимала, целовала своего сына, прижимала к себе, потом снова отводила от себя, чтобы впитать его в свои глаза, словно ее подразнили и сейчас от нее снова заберут ее мальчугана…
Но никто не собирался забирать его у нее. Проводник с пониманием стоял в сторонке, дети за стеклом радостно хлопали в свои маленькие ладошки.
Мама думала, что сейчас она расплачется, но слезы почему-то не выступали из глаз в этом месте. Это на земле плачут в такие моменты.
Мальчик, снова обретший маму, развернулся к своим друзьям и помахал им рукой:
- Ребята, до свидания!
- До свидания! - кричали в ответ мальчишки. - Увидимся, когда за нами придут!
Они тоже дружно махали своими ручонками. Весь этот детский сад радовался за своего товарища. Все здесь было искренне. Места для зависти в этом месте просто не было.
Когда мама с ребенком ушли с Проводником за ворота, мальчишки пошли в столовую. Все были рады за своего товарища и уже представляли, как завтра они опять будут ожидать возле стеклянного ограждения и, кто знает, может быть, и им повезет на этот раз.
***
На ужин было картофельное пюре с каким-то соусом. Малыш впервые в жизни попробовал картошку. А потом, набравшись смелости, задал вопрос, который редко задают за столом, если вообще когда-либо задают на Земле:
- А как вы умерли?
Здешние мальчишки к таким вопросам были привычнее и наперебой стали рассказывать:
- Я упал из окна, когда хотел помахать папе ручкой, - сказал Антон.
- А на меня упала кастрюля с кипящим бульоном, - сказал Игорек.
- Я попал в аварию, - сказал еще кто-то за столом.
- А меня загрызла соседская собака.
- А я задохнулся при пожаре.
- Ну, а про нас ты знаешь, - сказал один из Малышей.
- А ты что-нибудь помнишь? - спросил в свою очередь Малыша Игорек.
- Я помню, как я игрался с мамой в ее животике. Она была всегда такой нежной там со мной… Но потом я помню, как начался жуткий холодную ветер. Затем мне стало очень больно… А потом пришел Проводник, и всё остальное вы знаете.
- Немного впечатлений о той жизни, - заметил Антон.
- Почему немного, - удивился Малыш. - Я там пробыл дольше, чем нахожусь здесь.
- У тебя еще целая жизнь впереди, - заметил Игорек.
- Да, и я увижу маму! - мечтательно закрыл глаза Малыш.
- Если только… - попытался напомнить Игорек.
- Знаю-знаю, - перебил Малыш. - Обязательно пойдем сегодня к Наблюдателю…
***
Сразу после ужина трое друзей снова отправились на наблюдательный пункт. Это не значило, что только они ходили к Наблюдателю. Просто у всех мальчишек было свое время паломничества к Наблюдателю: кто раньше, кто позже, но все они заявлялись к нему, а некоторые и по два раза на дню…
- А сколько вам было лет, когда это произошло? - спросил Малыш идущих рядом с ним друзей.
Игорек сразу понял, что Малыш имел в виду, и совсем по-детски показал ему указательный палец.
- Один год? - спросил Малыш.
- Вообще-то, полтора.
- А мне почти два, - сказал Антон.
- Но почему?
- Почему на меня упала кастрюля с кипящим бульоном? - уточнил Игорек суть вопроса.
- Я имею в виду - зачем?
Малыша не интересовал пока еще смысл жизни (слишком мало он еще пожил), его интересовал смысл смерти (ее он изведал еще раньше своего рождения, вернее, вместо своего рождения).
- Я спросил однажды об этом Наблюдателя, - поведал Игорек. - Он сказал, что после моей смерти один писатель написал обо мне, и это помогло миллионам людей принять Послание.
- Значит, твоя смерть, - сделал вывод Малыш, - была ненапрасна.
- У каждой смерти есть смысл и значение, - заметил умудренный опытом Игорек.
- Какой же смысл может быть в моей смерти? Обо мне что ли тоже кто-то напишет?
- Все возможно. Но лучше спроси Наблюдателя…
***
Наблюдатель встретил детей с распростертыми объятиями.
- Как вчера школа? - спросил он, больше обращаясь к самому маленькому.
Малыш и ответил:
- Я как будто заново родился!
Наблюдатель хмыкнул по поводу несуразности ответа и продолжил:
- Какие у вас будут вопросы?
- Сколько на этот раз? - первым спросил Игорек.
- Поздравляю тебя, за вчерашний день пятеро.
Пора было и Малышу разобраться с этой арифметикой, о которой он ничего не слышал в школе.
- Что это за цифры? - спросил он.
- Я тебе говорил о книге, которую написали обо мне после моей смерти, - напомнил Игорек.
- Мне интересно, сколько человек приняли Послание за последний день, прочитав эту книгу.
- И их было пятеро, - закончил объяснение Наблюдатель.
- Я их однажды встречу, - добавил Игорек.
- Но прежде ты встретишь маму, - добавил Наблюдатель.
- Да, но прежде я встречу маму! - мечтательно повторил Игорек.
- А обо мне кто напишет? - снова задал вопрос Малыш.
- Я еще не знаю, - признался Наблюдатель.
- Если писать про каждого Малыша, то Земля будет завалена книгами, - привел свою статистику Антон.
- А все же будет какая-то польза от того, что я не родился?
- Может, и будет, - ответил невсеведущий Наблюдатель. - Может быть, твоя мама, поняв свою ошибку, раскается и начнет бороться против абортов, спасая жизни другим малышам. Может быть, она вместо тебя возьмет к себе еще несколько брошенных детей.
- И я их увижу? - жаждал Малыш увидеть смысл в своей смерти.
- Жизнь покажет, - философски ответил Наблюдатель.
- А сейчас она ничего не показывает? - не унимался настойчивый Малыш.
- Я только Наблюдатель. Я констатирую факт. А если факта еще нет, я не могу его наблюдать. Я же не Господь Бог.
- Когда увидите факт, сразу конста… - Малыш запнулся на трудном для него слове.
- Констатируйте, - помог Антон.
- Запросто.
- Как там моя мама? - дошла очередь до Антона задавать вопросы.
Взгляд Наблюдателя вдруг стал необыкновенно серьезным.
- Ну, же, констатируйте! - просил Антон.
- Констатируйте же! - выучил новое слово Малыш.
- Твоя мама в больнице, - констатировал Наблюдатель.
- Что с ней?
- Авария. Автомобильная…
Было непонятно, обрадовался ли Антон или нет. У него появился шанс, очень скорый шанс, но здесь было одно «но».
- Ей кто-нибудь предложил Послание? - спросил он, зная все, что нужно для жизни после смерти.
- В больнице работает женщина, принявшая Послание, но она пока молчит.
Антон расстроился. Вместе с ним расстроились и ребята. Малыш даже забыл поподробнее расспросить Наблюдателя о своей маме. Да и Наблюдатель был явно не рад своей новости.
- Что нам можно сделать? - спросил у него пока еще мало знающий Малыш.
- Ничего, - ответил Игорек вместо Наблюдателя. - Пошлите обратно в лагерь.
Мальчишки побрели назад в лагерь. Молча…
***
Придя домой, ребята застали у входа в спальные комнаты Проводника.
- Вот вы где! - он, похоже, поджидал именно их.
Но видимо, нужен был ему среди них только один. Проводник обратился к Антону:
- Я за тобой. Собирайся.
Антон съежился, но послушался и пошел в свою спальню за вещами. Игорь пригорюнился еще больше. Малыш ничего не понимал.
- Что случилось? - шепнул он Игорьку.
- Его мама умерла.
- И…?
- Она так и не приняла Послание.
Даже Малыш почувствовал что-то обреченное в этой новости.
- Что с Антоном будет теперь? - спросил он снова Игорька.
- Его забирают к другим родителям…
Антон вышел из корпуса и, подойдя к своим двум друзьям, обнял каждого:
- Увидимся, когда за вами придут!
Ребята кивнули. Малыш взрослел прямо на глазах, понимая все больше и больше в этой жизни.
Антон пошел за ворота вместе с Проводником. У самых ворот он оглянулся. Игорек и Малыш увидели, как на глазах Антона блеснули слезы.
- Как? - удивился Малыш. - Неужели здесь могут течь слезы.
- Это единственный случай, когда они могут течь, - ответил уже все знающий Игорек.
Антон скрылся за воротами. Малыш и Игорь остались…
***
Ночью Малыш разбудил Игорька:
- А вдруг вот также и со мной произойдет?
- Как произойдет? - не разобрался спросонья Игорек.
- Вдруг мама моя не примет Послание и не придет за мной, - продолжал Малыш трясти друга за плечо.
Игорек перевернулся на другой бок и, засыпая, пробурчал:
- А может, она уже приняла Послание?
Малыш остановился.
- А может, она приняла Послание… а может, она приняла Послание… - как зачарованный повторял он фразу Игоря.
Игорек уже снова спал. Малыш, сверкая глазами, вернулся к своей кроватке и забрался под одеяло.
- Надо спросить Наблюдателя, - были его последние слова перед тем, как заснуть.
***
Наблюдатель удивленно посмотрел на Малыша. Тот вместе с Игорем пришли к Наблюдателю сразу после школы и обеда, как только в детском лагере начался тихий час. Спать они сегодня не собирались, потому что их волновало сейчас совсем другое.
- Приняла ли за прошедший день твоя мама Послание? - повторил вопрос Малыша Наблюдатель.
- А с чего ты взял, что она не принимала Послание еще раньше?
Теперь был черед Малыша удивиться:
- Но ведь она меня…
Он не смог выговорить это слово.
- …убила? - помог ему Наблюдатель.
Малыш кивнул. Наблюдатель наклонился и потрепал его по головке:
- Принявшие Послание – это еще несовершенные люди, и иногда они совершают очень непонятные поступки.
- То есть моя мама придет за мной? - с надеждой в голосе проговорил Малыш.
- Да, - просто ответил Наблюдатель.
Малыш подпрыгнул от счастья и кинулся обнимать Игорька.
- Малыш, я так рад за тебя! - искренне обрадовался друг.
- Кстати, насчет Малыша, - добавил Наблюдатель. - Его мама уже жалеет о том, что она сделала, и она дала своему нерожденному сыночку имя.
Большие глаза Малыша сделались еще больше.
- Имя?! Мне?! - пролепетал он, не веря своему счастью.
Наблюдатель довольно кивнул.
- Ну же! - не терпелось Игорьку.
- Теперь тебя зовут… - Наблюдатель выдержал паузу - Никита.
- Ни-ки-та! - произнес восторженный Малыш, вернее Никита.
- Никитушка! - ласково погладил его по голове Игорек.
- Так что, Игорь и Никита, можете спокойно идти отдыхать, - предложил Наблюдатель, - до полдника осталось еще два часа.
Друзья пошли к выходу из наблюдательного пункта.
- Можете еще поспать, - добавил Наблюдатель, хотя понимал, что ребятам теперь от случившейся радости уже не до сна.
- Да, поспим обязательно, - ответил улыбающийся Никита, незнавший еще всё об особенностях человеческой психики.
- Постараемся, - добавил более опытный Игорек. - До свидания!
***
Весь остаток тихого часа друзья – Игорек и Никитка – просидели у себя в комнате, мечтая вместе о том, как за ними придут их мамы.
Игорь не знал, как сейчас выглядит его мама, но знал, что узнает ее, как бы она не выглядела. Здесь все всегда узнавали своих мам - даже Малыши. Сейчас маме Игоря было уже за восемьдесят, Игорю – по-прежнему полтора.
Печально было, что Антон так и не увидел свою маму, и больше никогда не увидит. Весь лагерь уже знал об этом. Все сочувствовали, но в душе своей ожидали, что такого с ними не случится. Игорек и Никита знали точно, что с ними такого уже не может быть никогда…
После полдника произошло то, что происходило здесь постоянно в это время – столпотворение у ворот.
Игорек был среди своих друзей. Никита был где-то рядом. Антон был где-то с новыми родителями.
Мальчишки галдели, как это делают все мальчишки – и живые там, и живые здесь. Все резко замолчали только, когда ворота открылись. В ворота вошел Проводник. Он тут же отошел в сторону и дал пройти кому-то еще…
Для всех мальчишек это была просто какая-то женщина. Почти для всех мальчишек. Но не для Игоря.
- Мама!
Она совсем не изменилась.
- Мама!
Она сквозь десятилетия разлуки узнала голос своего родного человечка.
- Мама!
Игорек пробирался через мальчишек, которые стояли слишком тесно, чтобы быстро пройти через них к своему самому родному.
- Мама!
Игорек выбежал за ограждение. Мама бросилась к нему. Они встретились на середине двора.
- Мама!
- Игорек!
- Мама!
Игорь тоже совсем не изменился. Мама взахлеб целовала его, как будто пытаясь воздать ему все, что было недоцеловано за эти годы, проведенные не вместе. Игорек не сопротивлялся.
- Мама!
- Игорек мой!
Ребята за ограждением аплодировали.
- Мама!
- Сынок!
Долгожданные поцелуи не прекращались…
Игорь с трудом высвободился из объятий мамы, взъерошенный и зацелованный, и крикнул своим ликующим мальчишкам то, что все уже давно поняли, и то, что все они мечтали сами однажды произнести:
- Это моя мама!
Расставание с обманом
Зоя открыла глаза и включила свет. Рука поневоле скользнула под подушку. Ох, и приручил же всё-таки её этот капитан!
Да, она не ошиблась. Под подушкой лежала записка. Зоя развернула листок старомодной бумаги…
Стихи. Опять о ней. Опять про любовь. Опять от Андрея…
Никем другим эта записка и не могла быть написана на космическом корабле, где были только двое: она, врач исследовательской базы на Марсе, возвращавшаяся на Землю в отпуск, и он, командир межпланетного челнока Земля – Марс – Земля.
Зоя поднялась. Возле кровати стояли цветы. Конечно, только их трехмерное изображение, но всё равно было приятно.
Она прошла в ванный отсек. Хорошо, что после внедрения на космических кораблях искусственной гравитации умывание наконец-то перестало быть сложным процессом. Всё как на Земле. Только струйка воды потоньше…
Когда через несколько минут Зоя прошла в отсек управления, капитан уже был там.
- Привет, солнышко, - были его первые слова.
Он обнял Зою и поцеловал ее щеку.
- Привет, котенок, - улыбнулась она.
Андрей снова повернулся к пульту:
- Посмотри.
Почти на весь экран расплылось голубое сияние приближающейся планеты. Еще два месяца назад казалось, что их счастью никогда не будет конца, но теперь их путешествие должно было закончиться.
- Скоро? – печально спросила Зоя.
- Через три часа, - обреченно проговорил Андрей, садясь в кресло капитана.
Зоя села в соседнее кресло. Кто только придумал ставить кресла в космических челноках так близко друг к другу? Какие еще мысли могут прийти двоим разнополым космонавтам в дальнем полете? Вот они и приходят, вот они и пришли…
- Я тебя люблю, - сказал Андрей.
Он сказал это уже на второй день полета. Он говорил то же самое в день последний.
- Я буду тебе писать, - еще добавил он сегодня.
Он переживал за их возвращение на Землю. Зоя тоже переживала:
- Не надо писать, Андрей. Ты же поставишь нас обоих в неудобное положение.
- Что нам делать? – он искренне желал знать это.
- Жить тем, что у нас было, - Зоя всеми силами хотела верить в то, что это возможно.
- Ты мне очень нужна, - верил в свое Андрей.
«Как такой чувственный человек мог попасть в отряд космонавтов?» - думала про себя Зоя.
- Тебе нужна не я, милый, - пыталась объяснить она. – Тебе нужна любовь. Ты истосковался по романтическим отношениям. И ты их получил. Теперь просто перенеси эти чувства на свои отношения с женой. Тебе не хватало именно этого. У тебя всё получится.
- Я тебя очень люблю, - Андрей был неисправим.
- Я знаю.
Андрей положил свою ладонь на руку Зои. Та продолжала:
- Ты ведь знаешь, что мы оба несвободны… Нам нужно жить для других…
Андрей поник. Как же ему не хотелось возвращения на Землю!
Зое было жалко Андрея.
И зачем она только позволила ему влюбиться в нее? И зачем она полюбила его сама?
- Андрюш, давай используем эту ситуацию как урок для себя, извлечем из нее пользу, ладно? – Зоя старалась заглянуть Андрею в самые глаза. – Ты вспомнил, что значит любить. Ты ведь романтик, какого еще надо поискать. Теперь начни просто делать своей жене то же, что ты делал мне или хотел бы мне делать, и теплые чувства снова вернутся в ваши отношения. Я то же самое сделаю со своим мужем. И у всех у нас будет хорошо: и у тебя, и у меня…
- Я хочу отношений с тобой, - упрямо заявил Андрей.
Зоя тоже была настойчива:
- Вот ради меня и сделай это… Чтобы я знала, что наша встреча была не напрасна…
Андрей замер…
- Ты правда этого хочешь? – спросил он.
- Да.
- Я буду думать о тебе, - медленно произнес Андрей. – Даже когда буду с ней.
- Думай о ней! – Зоя умоляюще обняла ладонь Андрея. – Ради меня!
- Хорошо, - тихо сказал Андрей. – Но только ради тебя. Если ты будешь от этого счастлива.
- Я буду… счастлива… от этого, - проговорила Зоя, стараясь убедить себя саму в верности каждого слова.
- Я счастлив сейчас, - почти шепотом сказал Андрей, - пока мы вместе.
Зоя улыбнулась:
- Ты превратил мою жизнь в сказку. Я никогда не была так счастлива. Я за всю свою жизнь не видела столько романтики, сколько увидела за эти два месяца полета.
Андрей тоже улыбнулся:
- Я и сам не знал, что на это способен.
- У тебя, милый, всё очень хорошо получилось. Мы это и используем для того, чтобы наше счастье уже никогда не заканчивалось…
У Зои готов был план для Андрея:
- Возьми свой коммуникатор и запиши всё, что ты мне делал на корабле или хотел бы для меня делать на Земле. И просто всё то же самое начни делать своей жене, не пропуская ни одного пункта. Пусть сначала механически, но делай это регулярно, продолжай, не останавливайся, не сдавайся… Кто-то известный сказал, что мы любим людей за то хорошее, что мы для них делаем… Ты полюбишь свою жену… Вот увидишь…
Андрей молчал. Зоя понимала, что этого мальчишку надо брать за руку и вести в нужном направлении.
- Бери коммуникатор, - скомандовала она. – Включай на запись.
Капитан корабля подчинился.
- Итак, то, что ты должен делать своей жене, - начала диктовать Зоя.
1. Писать записки со стихами и признаниями в любви.
2. Посылать ей на коммуникатор любовные сообщения.
3. Оставлять сюрпризы и подарки.
4. Дарить цветы…
Андрей старательно держал свой коммуникатор направленным к Зое. Та не знала, хотел ли он и правда исполнить все эти пункты или просто хотел сохранить запись ее голоса, но она продолжала:
5. Как можно чаще держать ее за руку.
6. Читать вместе книги.
7. Играть с ней в разные игры.
8. Вместе танцевать…
Зоя запнулась:
- Что еще?
Андрей пожал плечами.
- Что бы ты делал мне на Земле, если бы мы были рядом? – снова спросила Зоя.
Подумав немного, Андрей добавил:
9. Не проходил бы мимо, не прикоснувшись к тебе.
10. Звонил бы тебе всякий раз, когда мы некоторое время не вместе.
11. Делал бы тебе массаж.
12. Ходил бы в рестораны с тобой.
13. Встречал бы тебя с работы и провожал.
14. Гулял бы с тобой.
15. Ходил бы с тобой в кино или в театр.
16. Ездил бы с тобой куда-нибудь в отпуск.
17. Устраивал бы с тобой пикники на природе.
18. Очень часто носил бы тебя на руках.
19. Принимал бы вместе с тобою ванну или душ…
Зоя улыбнулась. Андрей тоже. Они смотрели друг на друга. Всего этого никогда не будет в их жизни…
Они вспоминали два месяца их счастья, когда у них было всё как в кино, как это и должно быть у всех и у каждого.
Андрей вспоминал, как он просыпался все эти ночи и торопил часы, потому что ему так хотелось снова общаться с этой самой лучшей в мире девушкой. Но часы на корабле никуда не торопились. Часы не были ни в кого влюблены. Зато дни пролетали очень быстро, слишком быстро…
Зоя вспоминала, как вопреки всем запретам техники безопасности на корабле Андрей зажигал во время ужина свечи, которых точно не было в космосе, но капитан находил всё-таки, из чего их изготовить.
- Добавь для ровного счета, - сказала она.
20. Проводить все ужины при свечах.
Андрей кивнул. На пульте что-то запикало. Зоя вопросительно взглянула на капитана.
- Мы приближаемся, - Андрей убрал коммуникатор. – Пора проводить маневр.
Он внутренне собрался за доли секунды.
- Ты можешь потом продолжить этот список, - еще успела сказать Зоя. – Но даже если ты сделаешь то, что мы уже записали, будь уверен: твои отношения с женой восстановятся.
- Хорошо. Всё будет хорошо, - сказал Андрей, но это, похоже, относилось уже к посадке корабля, а не к жизни после посадки. – Пристегни ремни.
Зоя выполнила команду своего капитана…
Они сидели рядом. Они были вместе. В последний раз в этом космическом корабле…
Маневр прошел без сучка и задоринки. Космодром принял челнок, который отсутствовал на Земле уже более пяти месяцев…
Корабль остановился. Шевелиться не хотелось. Пока они не вышли из челнока, их два месяца еще не закончились…
Через окно экрана было видно, как к челноку подъезжают машины. Из машин выходили люди. Все они молча смотрели на приземлившийся межпланетный корабль…
Дальнейшее промедление могло встревожить докторов. Андрей нажал кнопку разгерметизации. Двери открылись. Солнце ослепило двух космонавтов…
Дальше всё по протоколу: доклад начальнику космодрома, отчеты для всех инстанций, медицинский осмотр…
Врачи особенно долго осматривали космонавтов. Эти двое были будто бы не рады возвращению на Землю. Так не ведут себя нормальные люди. Но все медицинские приборы говорили, что эти странные люди здоровы, и медики вынуждены были выпустить их на родную планету.
Тем временем рабочие заканчивали выгрузку из грузового отсека исследовательских образцов с Марса…
Вдали за воротами космодрома стояли две машины. За каждым из космонавтов кто-то приехал. Возле одной из машин стояли дети и радостно махали руками в сторону приземлившегося корабля, веря, что папа их увидит и обязательно им ответит…
Все послеполетные формальности были позади. Теперь отдых, заслуженный отпуск…
Обоих космонавтов посадили на заднее сиденье служебного автомобиля. Их повезли к воротам космодрома…
Андрей положил свою ладонь на руку Зои. В последний раз. Та не улыбнулась. Не смогла. Они ехали молча…
Автомобиль остановился за воротами космодрома между теми двумя машинами. Андрей и Зоя взглянули друг на друга. Рука Андрея напряглась. Он должен был отпустить Зою. Любовь должна была закончиться на этом месте. Так хотела Зоя. Должна была хотеть…
От машины слева к автомобилю с Андреем и Зоей бросились дети. Андрей отпустил руку Зои. Зоя открыла дверь одновременно с Андреем. Их двери так же одновременно закрылись. Всё было кончено…
Зоя шла к машине, приехавшей за ней…
Андрей с детьми приближался к своей жене…
Зоя садилась в машину…
Андрей обнимал жену…
Зоя в последний раз смотрела на Андрея из окна машины…
Машина тронулась…
Андрей обернулся…
Зоя уезжала…
Так и не сказав Андрею правду…
У нее не было никакой семьи…
Дома ее не ждал никто…
Никто…
Да, она не ошиблась. Под подушкой лежала записка. Зоя развернула листок старомодной бумаги…
Стихи. Опять о ней. Опять про любовь. Опять от Андрея…
Никем другим эта записка и не могла быть написана на космическом корабле, где были только двое: она, врач исследовательской базы на Марсе, возвращавшаяся на Землю в отпуск, и он, командир межпланетного челнока Земля – Марс – Земля.
Зоя поднялась. Возле кровати стояли цветы. Конечно, только их трехмерное изображение, но всё равно было приятно.
Она прошла в ванный отсек. Хорошо, что после внедрения на космических кораблях искусственной гравитации умывание наконец-то перестало быть сложным процессом. Всё как на Земле. Только струйка воды потоньше…
Когда через несколько минут Зоя прошла в отсек управления, капитан уже был там.
- Привет, солнышко, - были его первые слова.
Он обнял Зою и поцеловал ее щеку.
- Привет, котенок, - улыбнулась она.
Андрей снова повернулся к пульту:
- Посмотри.
Почти на весь экран расплылось голубое сияние приближающейся планеты. Еще два месяца назад казалось, что их счастью никогда не будет конца, но теперь их путешествие должно было закончиться.
- Скоро? – печально спросила Зоя.
- Через три часа, - обреченно проговорил Андрей, садясь в кресло капитана.
Зоя села в соседнее кресло. Кто только придумал ставить кресла в космических челноках так близко друг к другу? Какие еще мысли могут прийти двоим разнополым космонавтам в дальнем полете? Вот они и приходят, вот они и пришли…
- Я тебя люблю, - сказал Андрей.
Он сказал это уже на второй день полета. Он говорил то же самое в день последний.
- Я буду тебе писать, - еще добавил он сегодня.
Он переживал за их возвращение на Землю. Зоя тоже переживала:
- Не надо писать, Андрей. Ты же поставишь нас обоих в неудобное положение.
- Что нам делать? – он искренне желал знать это.
- Жить тем, что у нас было, - Зоя всеми силами хотела верить в то, что это возможно.
- Ты мне очень нужна, - верил в свое Андрей.
«Как такой чувственный человек мог попасть в отряд космонавтов?» - думала про себя Зоя.
- Тебе нужна не я, милый, - пыталась объяснить она. – Тебе нужна любовь. Ты истосковался по романтическим отношениям. И ты их получил. Теперь просто перенеси эти чувства на свои отношения с женой. Тебе не хватало именно этого. У тебя всё получится.
- Я тебя очень люблю, - Андрей был неисправим.
- Я знаю.
Андрей положил свою ладонь на руку Зои. Та продолжала:
- Ты ведь знаешь, что мы оба несвободны… Нам нужно жить для других…
Андрей поник. Как же ему не хотелось возвращения на Землю!
Зое было жалко Андрея.
И зачем она только позволила ему влюбиться в нее? И зачем она полюбила его сама?
- Андрюш, давай используем эту ситуацию как урок для себя, извлечем из нее пользу, ладно? – Зоя старалась заглянуть Андрею в самые глаза. – Ты вспомнил, что значит любить. Ты ведь романтик, какого еще надо поискать. Теперь начни просто делать своей жене то же, что ты делал мне или хотел бы мне делать, и теплые чувства снова вернутся в ваши отношения. Я то же самое сделаю со своим мужем. И у всех у нас будет хорошо: и у тебя, и у меня…
- Я хочу отношений с тобой, - упрямо заявил Андрей.
Зоя тоже была настойчива:
- Вот ради меня и сделай это… Чтобы я знала, что наша встреча была не напрасна…
Андрей замер…
- Ты правда этого хочешь? – спросил он.
- Да.
- Я буду думать о тебе, - медленно произнес Андрей. – Даже когда буду с ней.
- Думай о ней! – Зоя умоляюще обняла ладонь Андрея. – Ради меня!
- Хорошо, - тихо сказал Андрей. – Но только ради тебя. Если ты будешь от этого счастлива.
- Я буду… счастлива… от этого, - проговорила Зоя, стараясь убедить себя саму в верности каждого слова.
- Я счастлив сейчас, - почти шепотом сказал Андрей, - пока мы вместе.
Зоя улыбнулась:
- Ты превратил мою жизнь в сказку. Я никогда не была так счастлива. Я за всю свою жизнь не видела столько романтики, сколько увидела за эти два месяца полета.
Андрей тоже улыбнулся:
- Я и сам не знал, что на это способен.
- У тебя, милый, всё очень хорошо получилось. Мы это и используем для того, чтобы наше счастье уже никогда не заканчивалось…
У Зои готов был план для Андрея:
- Возьми свой коммуникатор и запиши всё, что ты мне делал на корабле или хотел бы для меня делать на Земле. И просто всё то же самое начни делать своей жене, не пропуская ни одного пункта. Пусть сначала механически, но делай это регулярно, продолжай, не останавливайся, не сдавайся… Кто-то известный сказал, что мы любим людей за то хорошее, что мы для них делаем… Ты полюбишь свою жену… Вот увидишь…
Андрей молчал. Зоя понимала, что этого мальчишку надо брать за руку и вести в нужном направлении.
- Бери коммуникатор, - скомандовала она. – Включай на запись.
Капитан корабля подчинился.
- Итак, то, что ты должен делать своей жене, - начала диктовать Зоя.
1. Писать записки со стихами и признаниями в любви.
2. Посылать ей на коммуникатор любовные сообщения.
3. Оставлять сюрпризы и подарки.
4. Дарить цветы…
Андрей старательно держал свой коммуникатор направленным к Зое. Та не знала, хотел ли он и правда исполнить все эти пункты или просто хотел сохранить запись ее голоса, но она продолжала:
5. Как можно чаще держать ее за руку.
6. Читать вместе книги.
7. Играть с ней в разные игры.
8. Вместе танцевать…
Зоя запнулась:
- Что еще?
Андрей пожал плечами.
- Что бы ты делал мне на Земле, если бы мы были рядом? – снова спросила Зоя.
Подумав немного, Андрей добавил:
9. Не проходил бы мимо, не прикоснувшись к тебе.
10. Звонил бы тебе всякий раз, когда мы некоторое время не вместе.
11. Делал бы тебе массаж.
12. Ходил бы в рестораны с тобой.
13. Встречал бы тебя с работы и провожал.
14. Гулял бы с тобой.
15. Ходил бы с тобой в кино или в театр.
16. Ездил бы с тобой куда-нибудь в отпуск.
17. Устраивал бы с тобой пикники на природе.
18. Очень часто носил бы тебя на руках.
19. Принимал бы вместе с тобою ванну или душ…
Зоя улыбнулась. Андрей тоже. Они смотрели друг на друга. Всего этого никогда не будет в их жизни…
Они вспоминали два месяца их счастья, когда у них было всё как в кино, как это и должно быть у всех и у каждого.
Андрей вспоминал, как он просыпался все эти ночи и торопил часы, потому что ему так хотелось снова общаться с этой самой лучшей в мире девушкой. Но часы на корабле никуда не торопились. Часы не были ни в кого влюблены. Зато дни пролетали очень быстро, слишком быстро…
Зоя вспоминала, как вопреки всем запретам техники безопасности на корабле Андрей зажигал во время ужина свечи, которых точно не было в космосе, но капитан находил всё-таки, из чего их изготовить.
- Добавь для ровного счета, - сказала она.
20. Проводить все ужины при свечах.
Андрей кивнул. На пульте что-то запикало. Зоя вопросительно взглянула на капитана.
- Мы приближаемся, - Андрей убрал коммуникатор. – Пора проводить маневр.
Он внутренне собрался за доли секунды.
- Ты можешь потом продолжить этот список, - еще успела сказать Зоя. – Но даже если ты сделаешь то, что мы уже записали, будь уверен: твои отношения с женой восстановятся.
- Хорошо. Всё будет хорошо, - сказал Андрей, но это, похоже, относилось уже к посадке корабля, а не к жизни после посадки. – Пристегни ремни.
Зоя выполнила команду своего капитана…
Они сидели рядом. Они были вместе. В последний раз в этом космическом корабле…
Маневр прошел без сучка и задоринки. Космодром принял челнок, который отсутствовал на Земле уже более пяти месяцев…
Корабль остановился. Шевелиться не хотелось. Пока они не вышли из челнока, их два месяца еще не закончились…
Через окно экрана было видно, как к челноку подъезжают машины. Из машин выходили люди. Все они молча смотрели на приземлившийся межпланетный корабль…
Дальнейшее промедление могло встревожить докторов. Андрей нажал кнопку разгерметизации. Двери открылись. Солнце ослепило двух космонавтов…
Дальше всё по протоколу: доклад начальнику космодрома, отчеты для всех инстанций, медицинский осмотр…
Врачи особенно долго осматривали космонавтов. Эти двое были будто бы не рады возвращению на Землю. Так не ведут себя нормальные люди. Но все медицинские приборы говорили, что эти странные люди здоровы, и медики вынуждены были выпустить их на родную планету.
Тем временем рабочие заканчивали выгрузку из грузового отсека исследовательских образцов с Марса…
Вдали за воротами космодрома стояли две машины. За каждым из космонавтов кто-то приехал. Возле одной из машин стояли дети и радостно махали руками в сторону приземлившегося корабля, веря, что папа их увидит и обязательно им ответит…
Все послеполетные формальности были позади. Теперь отдых, заслуженный отпуск…
Обоих космонавтов посадили на заднее сиденье служебного автомобиля. Их повезли к воротам космодрома…
Андрей положил свою ладонь на руку Зои. В последний раз. Та не улыбнулась. Не смогла. Они ехали молча…
Автомобиль остановился за воротами космодрома между теми двумя машинами. Андрей и Зоя взглянули друг на друга. Рука Андрея напряглась. Он должен был отпустить Зою. Любовь должна была закончиться на этом месте. Так хотела Зоя. Должна была хотеть…
От машины слева к автомобилю с Андреем и Зоей бросились дети. Андрей отпустил руку Зои. Зоя открыла дверь одновременно с Андреем. Их двери так же одновременно закрылись. Всё было кончено…
Зоя шла к машине, приехавшей за ней…
Андрей с детьми приближался к своей жене…
Зоя садилась в машину…
Андрей обнимал жену…
Зоя в последний раз смотрела на Андрея из окна машины…
Машина тронулась…
Андрей обернулся…
Зоя уезжала…
Так и не сказав Андрею правду…
У нее не было никакой семьи…
Дома ее не ждал никто…
Никто…
Последний танец
Здравствуй, любимая!
Извини, если тебя коробит такое обращение от человека, которого ты почти не знаешь. Так уж получилось, что знакомились мы с тобой уже не один раз, но запомнить меня по-настоящему ты так и не смогла,. Я просто не сыграл в твоей жизни ту роль, которую ты сыграла в моей. В моем фильме ты была главной героиней, а я в твоем попал лишь в роль эпизодическую, вернее, в несколько эпизодических ролей…
Выслушай меня, солнышко, до конца. Дочитай, пожалуйста, это письмо. Поверь мне, милая, больше писем не будет.
Меня зовут Антон...
Помнишь, как восемнадцать лет назад ты отдыхала на Черном море в Анапе? Я до сих пор не знаю, почему, но ты была там одна. По крайней мере, я никого рядом с тобой не видел. Тебе было около двадцати…
Ты, как и многие другие отдыхающие, хотела прокатиться на яхте по морю. Как раз на одной из них работал в те годы я, недавний выпускник мореходного училища, который так и не смог стать настоящим моряком. То, к чему нас готовили, устарело уже через полгода после нашего выпускного вечера. Старые прибрежные яхты – это было единственное, чем мы имели право управлять. Поэтому-то я и пошел работать на одну из баз отдыха нашего города. Я катал детей с их родителями, я катал влюбленные парочки, я катал отдыхающих пенсионеров – я катал всех желающих…
Ты пришла к причалу ближе к вечеру. Ты появилась неожиданно перед яхтой, словно ниоткуда. Ты спросила:
- К вам можно?
Я просто протянул руку, чтобы помочь тебе подняться на борт.
Первое соприкосновение…
Прошло столько лет, но я все еще помню его. Нежная легкая ладошка легла в мою ладонь. Я держал тебя за руку! В тот момент я понял, что очень хочу, чтобы такая вот ладошка сопровождала всю мою жизнь. Это желания сбылось, но не совсем так, как я это имел в виду…
Ты спрыгнула с бортика на палубу и улыбнулась мне. Я отпустил твою ладонь. Ты снова улыбнулась.
- Вот, - сказала ты и протянула мне другую руку. В ней оказался билет с печатью нашей базы отдыха «Снегири» на одну прогулку на яхте.
Я взял его и положил себе в карман...
Сейчас я пишу эти строки и поглядываю на этот билет - билет, который ты держала в своих руках и который остался со мной на все эти долгие-долгие годы…
- Куда плывем? - задала ты вопрос, оглядывая яхту изнутри.
- До Большого Утриша и обратно, - объяснил я свой традиционный маршрут.
- А можно просто в море ; далеко-далеко… и обратно? - спросила ты и снова улыбнулась. Я не мог отказать этой улыбке. Хоть это и было против инструкции.
Я занял свое место у штурвала и дал задний ход, удаляясь от пристани, потом вырулил на курс, перпендикулярный береговой линии. Ты прошла на нос яхты. Ты стояла спиной ко мне, а ветер развевал твои волосы. Берег удалялся от нас. Через несколько минут он превратился в едва заметную полоску. Я сбавил скорость, ты обернулась, и опять на твоем лице была улыбка:
- А можно вообще выключить двигатель?
Я отключил мотор. Наступила тишина. Ты постояла еще некоторое время на носу, наслаждаясь морем. Я ждал дальнейших указаний. Клиент, как известно, всегда прав…
Наконец, ты обернулась. Ты внимательно посмотрела на меня, как будто только сейчас меня заметила - меня, а не бездушного компьютерного штурмана, которые к тому времени серьезно потеснили человеческий фактор в нашем мореходном деле…
Ты спустилась с носа яхты и подошла к штурвалу.
- У Вас есть музыка? - это было то, что ты спросила меня тогда.
- Есть, - коротко ответил я и нажал кнопку проигрывателя. Диск закрутился. Раздалась музыка. Это был Луи Армстронг «What a Wonderful World».
И потом ты попросила меня то, что никто из моих клиентов никогда не просил, потому что это никак не входило в прейскурант базы отдыха «Снегири»:
- А можно мне с Вами потанцевать?
Тут уж я не ответил так быстро, как это сделал я в первый раз. Я растерялся. Я вообще ничего не сумел сказать, но все же нерешительно вышел из-за штурвала. Это, наверно, был мой ответ.
Ты приблизилась ко мне и мягко опустила свои руки мне на плечи. От неожиданности мои руки вскинулись на твою талию. Я почувствовал тебя между моими ладонями. Ты начала медленно двигаться. С небольшим опозданием начал двигаться и я…
Мы медленно танцевали. Ты смотрела в мои глаза… Я взглянул в твои и утонул в них... Ты всё поняла и положила свою голову мне на грудь… Я вдохнул аромат твоих волос, и утонул во второй раз… Голова закружилась… Или нас просто качнуло… Или это просто был танец…
Он длился совсем немного - всего лишь две минуты двадцать секунд. Столько длилась та песня из прошлого века. Почему они писали такие короткие песни?
Потом ты убрала свои руки с моих плеч. Я отпустил твою талию. Ты улыбнулась и скомандовала:
- Всё! К берегу!
Я был пьян…
С трудом я вернулся к штурвалу. Ты вернулась на нос яхты…
Вот и всё, милая! Этого было достаточно. Мое сердце больше никогда уже не оставалось пустым. Ты вошла в него и никогда больше из него не выходила…
Кровь стучала в моих ушах, сердце приятно щемило, в глазах застыл образ тебя, прижавшейся к моей груди, застыл надолго, застыл навсегда…
Я очнулся, когда нос яхты стукнулся о причал. Ты без всякой помощи перепрыгнула через бортик и очутилась на деревянном настиле причала. Ты обернулась, и в уже наступивших сумерках мне показалось, что ты опять улыбнулась.
- До завтра! - услышал я.
- До завтра! - ответил я, удивленный, потому что никто из моих пассажиров не повторял поездку на яхте дважды за время отдыха, в Анапе хватало и других развлечений.
- Спасибо! - еще услышал я от тебя, исчезающей в темноте…
Я начал швартовать яхту и вдруг расслышал снова твой голос ; уже совсем из ночи:
- А как Вас зовут?
- Антон! - крикнул я в эту ночь.
- А меня Ирина! - прозвучало оттуда.
- Очень приятно! - успел крикнуть я, но ответа в темноте не прозвучало, или он прозвучал, но я уже ничего не расслышал…
Той ночью, лежа в постели, я думал о нашей встрече. Я ничего не знал о тебе. Мне было известно только твое имя, но во мне появилось чувство, что я уже давно знал тебя, что я жил все это время только для того, чтобы встретить тебя. Я уже любил - сильно, страстно, горячо - так, как только и можно любить…
Я долго не мог уснуть, перевозбужденный этим новым чувством, а когда я проснулся, то понял: я знаю, что такое счастье…
Я наспех позавтракал и поспешил на работу. Ведь ты обещала прийти сегодня кататься на яхте. Я появился на работе за два часа до положенного времени и стал ждать. Я вглядывался в обе стороны вдоль берега, чтобы поскорее заприметить тебя, но ты не приходила. Я надраивал яхту до блеска, то и дело поднимая голову, чтобы увидеть тебя, свою долгожданную Ирину.
«Долгожданную!» - глупый, я еще не знал тогда, что такое долго ждать…
Через пару часов подошли первые клиенты – семья с двумя детьми. Я впервые жалел, что ко мне пришли люди. Я так не хотел пропустить твое появление на пристани! Я сделал для этой семьи свой традиционный маршрут. Единственная различие – я гнал яхту, не щадя ни мотора, ни пассажиров. Мне не хотелось пропустить тот момент, когда ты появишься на берегу. А вдруг ты придешь, а яхты не будет, и ты уйдешь?
В этой заботе у меня и прошел весь день. Были клиенты, была бешеная гонка на яхте, было томительное ожидание у причала, но тебя не было…
Ты появилась неожиданно – ни слева и ни справа, а прямо из-за стоящего перед причалом домика лодочной станции. Уже оттуда ты помахала мне рукой. Я сразу почувствовал, что во мне есть сердце и оно вполне может выскочить из груди. Моя рука неумело махнула тебе приветствие, твои босоножки застучали по причалу, ты приблизилась, я подал тебе руку, и ты вспорхнула на яхту.
- Вперед! - бойко скомандовала ты, но потом вдруг осеклась.
- Ой, я забыла купить билет! - сказала ты и сделала шаг обратно к борту яхты, как будто бы пытаясь уйти на берег за билетом.
- Не надо! - опередил я тебя, схватив теперь и твою другую руку.
- Как не надо?! – спросила ты, не выдергивая своих рук.
Что мне нужно было ответить? Что я люблю тебя? Что не хочу отпускать тебя ни на секунду? Что мне дорого каждое мгновение, проведенное с тобой? Что я влюбился по уши как мальчишка? Но как мальчишка я не мог произнести слово «люблю», поэтому сказал только то, на что мне хватило духу:
- Мне нравится катать Вас и без билета.
Компьютерные штурманы не позволили бы себе такую вольность. Я был человек…
Ты отступила от борта. Я отпустил твои руки и встал за штурвал. В этот раз ты осталась возле меня.
- Опять в открытое море? - спросил я.
- Да, - кивнула ты и улыбнулась.
Достигнув одной тебе ведомой точки, ты попросила остановить яхту и вопросительно взглянула на меня…
Я включил проигрыватель. Зазвучала та же самая мелодия. Ты не возражала. Опять твои руки коснулись моих плеч, опять мои ладони легли на твою талию, опять две минуты двадцать секунд волшебного танца. Весь мир занимался своими делами, а двое в яхте в открытом море качались на волнах танца…
Музыка закончилась, твоя голова оставалась на моей груди, ты наверняка слышала биение моего сердца. Чем дольше длилось молчание, тем громче билось мое сердце…
Я должен был что-то сказать.
- Я… - начал я.
- …тебя… - продолжил я.
- Я знаю, - мягко перебила ты. - Всё будет хорошо. Поплыли к берегу!
Ты отошла от меня, и я повел яхту к причалу. Ты стояла возле борта и смотрела куда-то вбок, перпендикулярно ходу яхты…
- Спасибо тебе, - сказала ты на берегу. - Завтра я снова приду.
Мне было очень приятно услышать, что ты перешла в обращении ко мне на «ты».
- Я буду ждать… - ответил я - …тебя.
И я ждал. Я ждал весь остаток вечера, я ждал всю ночь, я ждал все утро, я ждал весь день…
Время тянулось как резиновое…
Часы всех приборов и устройств вокруг меня как будто сговорились замедлить свою работу в пять, нет, в десять, в двадцать раз!
Но я все-таки дождался…
- Анто-о-он! - услышал я твой голос.
Ты снова спускалась от домика лодочной станции, улыбающаяся и сияющая.
- Я без билета! - крикнула ты мне довольная.
Я улыбнулся и протянул тебе руку, чтобы помочь подняться на борт яхты.
Мы снова поплыли, мы снова танцевали, мы снова молчали. Тебе нужна была тишина, тебе нужен был покой, ты всё это вдоволь получала со мной. Тебе нужна была любовь, тебе нужно было тепло, я ничего другого и не мог дать тебе. Нам было хорошо – обоим…
Так продолжалось несколько дней - наверно, неделю. Ты не говорила, когда ты уедешь. В последний день, в который я тебя видел, ты просто, как и всегда, сказала «до завтра» и упорхнула с яхты на берег. Но на следующий день ты не пришла…
Я прождал до глубокой ночи, когда завтра уже сменилось послезавтра, но и послезавтра ты не пришла. Я остался ночевать на яхте. Я не хотел оставлять надежды. Я будто был ближе к тебе, находясь на том месте, где ты могла появиться…
Но ты исчезла, ты уехала, ты вернулась куда-то к себе домой…
Я остался один…
Напрасно я бежал на работу, напрасно я вглядывался в берег, напрасно я задерживался на яхте до сумерек. Ты ушла…
Я выходил в море и включал Луи Армстронга. Я миллион раз прокручивал в мыслях наш танец на яхте. Это было мое единственное счастье…
Я выучил каждое слово и каждую нотку той песни, но всё было тщетно. Мне не с кем было танцевать…
Я дождался следующего сезона. Я ожидал, что ты опять приедешь в Анапу и появишься в моей жизни, я был пропитан ожиданием, но всё было напрасно…
Руководство нашей базы решило внедрить компьютерных штурманов, которые в отличие от нас не требовали зарплаты и отпусков. Я и все мои коллеги были уволены из этой индустрии навсегда. Мы оказались за бортом – в буквальном и переносном смыслах этого слова.
Я стал работать спасателем на Центральном пляже. Я еще три года прожил в Анапе, замечая, что каждый раз, находясь на работе, я всматривался в отдыхающих – нет ли среди них тебя. Ребята подшучивали надо мной и говорили, что я слишком откровенно глазею на девушек. Мне не было дела до этих девушек…
Оставаться в Анапе, где всё мне напоминало о тебе, было бы нестерпимо грустно для меня. И я сделал то, что люди уже давно перестали делать – я уехал в Москву…
Столица кишела людьми. Где они работали – мне было непонятно. Я со своей профессией не мог устроиться нигде. Единственное место, где роботы и компьютеры не отобрали хлеб у людей, были учреждения, где нужно было живое человеческое общение и теплота. Так я и оказался в детском центре для детей с детским церебральным параличом. Этим детям не нужны были роботы – им нужны были человеческая забота и любовь. Директор центра принципиально отказывался от участия роботов в жизни центра (даже на кухне – неслыханное дело – не было ни одного повара-робота). Меня взяли подсобным рабочим – помогать местному завхозу во всех технических вопросах.
У меня началась новая жизнь. Мои глаза начали успокаиваться. Мне уже не нужно было ими искать тебя. Я больше никогда не возвращался в Анапу…
Море я видел теперь только во сне. Каждый раз на яхте, каждый раз с тобой, каждый раз всё в том же нашем медленном танце. И после каждого такого сна я опять понимал, что все еще люблю тебя…
Ты пришла в тот центр неожиданно…
Я стоял на стремянке и менял лампочку в одной из спален, когда ты вошла в комнату…
Как я узнал позже, ты просто попросила у нашего начальства возможности иногда быть с малышами, как-то помогать им. Тебе разрешили, и ты приходила, чтобы общаться с детьми и делать им массаж. Ты не имела никакого отношения к нашему центру. Это было просто твое доброе сердце, которое привело тебя к этим детям, и совсем нечаянно оно снова привело тебя ко мне…
Когда я увидел тебя, стремянка поплыла у меня из-под ног, голова закружилась. Чтобы не упасть, я вынужден был сесть на верхней ступеньке лестницы. Ты прошла к одному из ребят и начала ласково с ним разговаривать. Даже придя в себя и снова приступив к работе, я менял лампочку безобразно долго, мои руки дрожали, у меня ничего не получалось. И когда мне это все-таки удалось, я постарался найти еще что-нибудь, что мне якобы нужно было сделать под потолком той комнаты. Тем временем ты мягкими движениями разглаживала детям спинки...
Ты заканчивала массаж последнему ребенку, когда я начал спускаться. Наши взгляды встретились.
- Ирина? - сказал я, остановившись и улыбнувшись.
Но ты уже отвела свои глаза в сторону, стремительно выходя из комнаты.
Узнала ты меня? Вспомнила? Проигнорировала?
Я так и не знаю этого до сих пор.
Кем я был для тебя? Мимолетным увлечением? Случайной встречей, навсегда ушедшей в забвение? Отдушиной, которую ты нашла, чтобы спрятаться в ней от своего одиночества, и которую ты потом забыла за ненадобностью?
Я так и не ответил ни на один из этих вопросов. Я ничего не понял в жизни. Возможно, мне просто было больно понять правду…
Ты стала приходить в наш центр по понедельникам. Не знаю, чем это было вызвано – то ли у тебя в понедельник был выходной, то ли тебе разрешили приходить только в этот день... Как бы то ни было, но понедельники стали моими праздниками. Я знал, где мне нужно было быть и что делать, чтобы встретить тебя. Правда, подойти еще раз к тебе я уже не решался. Ты по-прежнему не замечала меня.
Так прошло три месяца…
Двенадцать раз ты приходила в центр, двенадцать раз у меня был праздник…
Но потом вечно бегущий вперед прогресс опять вмешался в мою, да и твою тоже жизнь. Медицина научилась делать детей с ДЦП совершенно здоровыми. Это произошло быстро – в течение недели. В понедельник уже не было детей в центре. В понедельник уже не было тебя. В понедельник уже не было и центра. И у меня не было работы. И я опять тебя потерял…
На этот раз, правда, я знал, где тебя искать – ты жила в Москве…
Я был безработным до неприличия долго. Не из-за того, что я не мог найти работу, а потому что мне некогда было ее искать. Я с утра до вечера бродил по Москве – каждый день новый район. Я ездил в метро – в некоторые дни от его открытия и до самого закрытия. Я вглядывался в лица. Среди миллионов лиц я хотел найти твое…
Все было безуспешно. Несколько раз я бросался вслед за девушками, которые мне казались похожими на тебя, мое сердце начинало бешено колотиться, но я догонял их, и это оказывалась не ты…
Я не оставлял надежду. Каждое утро мне казалось, что сегодня я ближе к встрече с тобой, чем вчера, и каждый вечер я думал, что непременно встречу тебя завтра.
Хотя, что бы я делал, если бы тебя увидел? Опять ловить твой взгляд, не узнающий меня? Опять знакомиться? Я понимал, что этого я не сделаю. Я просто хотел тебя увидеть…
Я оброс. У меня появилась борода, и кончились деньги. Мне нечем было платить за жилье. О еде я старался не думать…
Я не знаю, что стало бы со мною, если бы мне случайно не предложили поработать садовником на даче одного богатея, который предоставлял мне за это маленькую комнатушку. Я должен был уехать в Подмосковье, но, не имея пока никаких других вариантов, я согласился.
На новом месте, на новой работе, в новом жилище мне нужно было прийти в себя, собраться с мыслями, сосредоточиться на своем новом ремесле. Я всю жизнь прожил в Анапе в своем доме, так что о разведении садов знал всё, что нужно. А к особенностям местного климата привыкнуть можно было быстро. Я начал с головой погружаться в свою новую работу. Жизнь стала налаживаться, входить в новую колею…
Всё изменилось опять внезапно…
На соседнюю дачу приехали отдыхать люди. Это была молодая семья с двумя мальчишками-близнецами. Их папой был молодой московский предприниматель. Их мамой была ты, солнышко… Севой и Саввой звали твоих милых мальчишек. Твой муж вас боготворил. Я наблюдал за семейной идиллией. Я был просто садовник с соседней дачи…
Было ли это совпадением? Случаем? Судьбой? Если это были всего лишь случайности, то уж слишком настойчивыми они были. Случайности, больше похожие на закономерности. Если это была судьба, которая сводила меня с тобой вот уже третий раз, то что же она хотела от меня?
Теперь я работал в саду от рассвета до заката, лишь бы знать всегда, находишься ли ты на своей даче, лишь бы иметь возможность бросить еще один взгляд на тебя или хотя бы на дом, в котором ты иногда жила.
Доверенный мне сад благоухал – чистота, порядок, красота. Этот сад был отражением моих мыслей о тебе. Я посвящал ему всё свое время. Ты видела, что из этого получалось. Я это делал ради тебя. Я пел цветам песни о тебе, и цветы расцветали ярче. Мой хозяин был очень доволен и повысил мне зарплату. Он и не знал, что я готов был работать у него бесплатно всю жизнь, пока соседкой по даче являешься ты, моя любимая.
Ты не узнавала меня. Я так и не сбрил бороду. Я сомневался в том, что мне стоит напоминать тебе о яхте, о детях с ДЦП, обо мне. Судя по всему, ты была счастлива. Я и воспоминания обо мне были бы только помехой для твоей счастливой семейной жизни…
Тем не менее, мы познакомились…
Ты занималась цветами в своем саду (ничего другого ты и не выращивала в нем) и у тебя возник вопрос о том, на какую глубину лучше высаживать луковицы тюльпанов. Я прочитал тебе целую лекцию об этом, я говорил и говорил, лишь бы ты не уходила и побыла со мной…
Ты улыбнулась уже знакомой мне улыбкой и спросила, как меня зовут.
- Антон, - ответил я.
На какое-то мгновение ты застыла… Потом снова улыбнулась.
- А меня зовут Ирина, - назвала ты свое имя, которое я и без того твердил во сне и наяву.
Ты меня так и не узнала.
- Очень приятно познакомиться, - сказала ты и продолжила заниматься своими цветами.
«Я тот самый Антон», - мог бы сказать я, но не сказал. Твоя жизнь была уже так далека от тех переживаний. Тебе незачем было вспоминать меня. Тебе незачем было возвращаться на яхту.
Я вернулся к своим цветам…
В мои обязанности входило еще кормление хозяйского кота с собачьим именем Плуто, но, как ты прекрасно знаешь, он питался на всех окрестных дачах. Уж очень мило он выпрашивал еду у всех, в том числе и у тебя, стараясь оправдать свое плутовское прозвище. Ты брала его на руки и ласкала как своего. Вечером дома я встречал этого кота, обласканного тобой. Как же хотелось мне забраться в его шкуру и прийти на твою дачу! Я мог бы тогда потереться своей пушистой головой о твои ноги, понежиться у тебя на коленях, почувствовать прикосновение твоих рук. Ну почему я человек?
Однажды твои малыши повздорили, и я подслушал их разговор на площадке перед вашим домом. Они хватали друг друга за руки и выделывали какие-то пассы руками, ногами и всем телом. При этом они кричали:
- Так нас мама учила!
- Нет, не так! А вот так!
Я огляделся. Никого вокруг не было.
- А чему вас мама учила? - спросил я сцепившихся мальчишек.
Они разом повернулись ко мне и хором, как это часто бывает у близнецов, проговорили:
- Танцевать.
И они улыбнулись. Твоей улыбкой.
Я сделал удивленное лицо, на что Сева и Савва хором снова объяснили:
- Она у нас тренер по бальным танцам!
По бальным танцам?! Ужас! Что ты могла подумать обо мне и о моем беспомощном переминании с ноги на ногу на яхте десять лет назад? Я, конечно, не шел ни в какое сравнение с теми, с кем ты могла танцевать на профессиональной сцене.
Я был просто садовником с никому не нужным мореходным образованием, у которого так и не выработалась пресловутая морская походка. А танцевать? А танцевать я все-таки научился. Я узнал все, что только можно, о бальных танцах. Я нашел в Интернете записи с твоими выступлениями и смотрел их на завтрак, на обед и на ужин, а часто и вместо них. Я нашел даже записи десятилетней давности. Это было как раз после тех наших танцев на яхте. Это были твои самые лучшие выступления. Ты занимала первые места на соревнованиях. Я запоминал каждое твое движение, движения твоего партнера, каждый ваш шаг. Иногда задумавшись, я брал грабли в руки и начинал танцевать с ними. Постепенно я начал делать это довольно профессионально. Надеюсь, меня никто не застукал за этим занятием…
Так проходило время. Твои дети подрастали. Твой муж любил тебя. Как тебя, золото мое, можно не любить?
Я ждал…
Стыдно сказать, но я ждал вашей старости. Я ждал того времени, когда твои дети вырастут, твой муж (в связи с меньшей продолжительностью жизни у мужчин) перейдет в мир иной, ты останешься одна, тебе будет одиноко и грустно, и я смогу как пенсионер, живущий по соседству, прийти к тебе и предложить помощь, пусть даже просто принести стакан воды. Я хотел быть рядом с тобой ; хотя бы даже будучи глубоким стариком. У меня не было и мысли, что я могу умереть раньше твоего мужа. Я держался за мечту, я не отпускал ее, и она не отпускала меня: я был бодр и здоров. Свежий дачный воздух поддерживал меня в этом состоянии. Работа не давала моему телу одрябнуть. Каждый год приближал меня к моей мечте. Я ждал, я надеялся…
И тут я должен признаться тебе в одном проступке. Извини меня, дорогая…
Ты однажды сидела в шезлонге на крыльце своего дома и читала книгу. Потом твой муж стал торопить тебя, вы собрались и уехали в Москву, а книга так и осталась лежать на крыльце.
Ближе к вечеру я прокрался на вашу дачу и подобрал то, что ты там забыла. Это была книга какого-то неизвестного мне Ялома Ирвина со странным названием «Когда Ницше плакал». Я взял ее себе, она еще пахла твоими руками. Я начал читать ее. Я ходил глазами по строчкам, по которым когда-то ходили твои глаза. Я готов был расцеловать каждую буковку этой книги, обласкать каждую запятую.
В этой книге мне бросилась в глаза одна мысль, высказанная Ницше и подчеркнутая карандашом (возможно, тобой): «Надежда? Надежда — это самое большое зло! Когда Пандора открыла ящик и все беды и напасти, заточенные в него Зевсом, выбрались в наш мир, осталось одно единственное, никому не известное зло, — надежда. С тех самых пор человек ошибочно считает коробку и ее содержимое — надежду — вместилищем удачи. Но мы забываем о том, что Зевс пожелал, чтобы человек продолжал позволять издеваться над собой. Надежда — это худшее из зол, она продлевает мучения».
Я с ходу отверг эти утверждения. Надежда была моим счастьем. Я надеялся, я жил этой надеждой. Я знал, что ты есть. Я знал, что я тебя увижу. Я знал, что я буду с тобой. Ты была так рядом…
Но прогресс взял и коснулся самого святого для меня – моей надежды...
Ничего плохого не произошло, весь мир ликовал, наука торжествовала: ученые научились выращивать хромосомы, а вместе с ними и обновлять все клетки человеческого тела. Сделать новый нос человеку стало легче, чем вылечить насморк. Ученые смогли обмануть механизм старения в человеке, и все человечество кинулось в больницы, чтобы пройти специальную хромосомную операцию, останавливающую старение организма. Вернее, не все, а те, кто решили, что возраст, в котором они находятся, достаточен, чтобы остаться в нем навсегда. Кто-то остался навсегда двадцатилетним, кто-то тридцатилетним, кто-то старше. Через какое-то время нужно было проходить повторную операцию, но человечество было готово на всё ради сохранения молодости! Люди перестали умирать. Даже погибнуть, разбившись в аварии, было уже невозможно – врачи восстанавливали все органы. Человек стал бессмертным…
Как и все люди, ты прошла операцию. Ты осталась примерно тридцатипятилетней. Ты перестала изменяться с годами. Твой муж тоже…
Моя надежда испарилась. Ницше оказался прав…
Я не пошел на операцию. Быть бессмертным и жить вечно без всякой надежды – кому это надо? Хозяин усиленно упрашивал меня сделать эту операцию, ему был нужен садовник надолго, а не на ближайшие пятнадцать-двадцать лет. Но с удивительным для него и для всех остальных людей упрямством я отказывался от этих предложений.
Через некоторое время приехали люди с телевидения, чтобы снять обо мне репортаж как о единственном человеке в мире старше двадцати лет, не прошедшем хромосомную операцию. Они допытывались причины, но я не стал им показывать причину, отдыхавшую в то время на соседней даче…
Я начал сдавать удивительно быстро. Жизнь без надежды оказалось губительной для меня. Я не смог проработать садовником ни двадцать, ни пятнадцать, ни даже десять лет. Уже на шестой год после изобретения человеческого бессмертия я впервые угодил в больницу. Это было сердце…
Когда меня увозили с дачи на машине «Скорой помощи», я краем глаза увидел тебя, подъезжающую к твоему дачному домику. Ты вела машину и обращала внимание больше на дорогу, чем на человека, загружаемого на носилках в «Скорую помощь». У меня пекло в груди, и я не успел подумать, что я вижу тебя в последний раз…
В больнице мне предложили хромосомную операцию – я отказался. Мне показали новехонькое сердце, сделанное «из моего материала» - я не поддался на уговоры. Врачам пришлось вспоминать старые технологии лечения больных после инфаркта. Что-то, видимо, они вспомнили…
Меня выписали…
Хозяин не приехал за мной, да и ни разу не приезжал за все три недели, проведенные мною в больнице. Мне некуда было податься. Единственное место, которое мне было знакомо, - это тот дачный поселок в Подмосковье. Мне нужно было попасть на Савеловский вокзал, а потом на электричке в Орудьево, но в лучшем случае, если бы мне хватило сил добраться до вокзала, то я все равно бы умер, так и не дойдя ни до одной дачи…
Я не добрался даже до вокзала…
Я очнулся в больнице. Мне сказали, что у меня был второй инфаркт, что меня еле-еле откачали, что сердце совсем плохое. Я чувствовал большую слабость. Мне опять предложили хромосомную операцию – я опять отказался. На меня махнули рукой. Я попросил бумагу и ручку…
Вот уже вторую неделю я пишу это письмо. Мне приходится отдыхать и набираться сил после каждой строчки. Мне не становится лучше. Теперь даже просто длинные слова мне даются с трудом. Но я хочу успеть написать.
Я хочу станцевать с тобой наш последний танец. Пусть он будет всего лишь на бумаге. Пусть он будет выражен только словами. Но я хочу станцевать его с тобой в последний раз хотя бы так. Не откажи мне, милая. Я хочу это так, как это было тогда - восемнадцать лет назад на яхте… Ничего профессионального… Очень просто… Очень нежно…
Звучит та самая наша песня - «What a Wonderful World». Я обнимаю твою талию. Ты кладешь свои руки мне на плечи. Твоя голова прижимается к моей груди. Совсем рядом мое сердце. Ты слышишь, как непослушно оно стучит. Оно простучало всю жизнь для тебя. Ему осталось только отстучать наш последний танец. Мы медленно танцуем вдвоем… Музыка затихает… Ты остаешься рядом со мной. Ты остаешься в моем сердце. Оно скоро остановится, сработает стоп-кадр, и наш танец будет продолжаться вечно…
Я уже попросил медсестру отправить это письмо по почте тебе на дачу. Когда я умру, она сделает это. Хоть мне и предлагают каждый день пройти хромосомную операцию, я каждый день подписываю отказ. Это вопрос решенный. Я буду первым человеком, умершим за последние шесть лет.
Надежда умирает последней. Вот только моя надежда умерла еще шесть лет назад. Я просто ухожу за ней.
Я ухожу из этого совершенного «чудесного мира», в котором мне не нашлось места. Я так и не принес тебе счастья. Я так и не принес тебе стакан воды.
Нужно ли было так любить? Не знаю. Но я не жалею ни о чем…
Я никем не стал в жизни… Я просто любил… Всю жизнь... Одну... Тебя…
Это письмо было обнаружено в мусорном ведре отделения
реанимации городской больницы №67 города Москвы.
Никто и никуда это письмо не отнес.
Извини, если тебя коробит такое обращение от человека, которого ты почти не знаешь. Так уж получилось, что знакомились мы с тобой уже не один раз, но запомнить меня по-настоящему ты так и не смогла,. Я просто не сыграл в твоей жизни ту роль, которую ты сыграла в моей. В моем фильме ты была главной героиней, а я в твоем попал лишь в роль эпизодическую, вернее, в несколько эпизодических ролей…
Выслушай меня, солнышко, до конца. Дочитай, пожалуйста, это письмо. Поверь мне, милая, больше писем не будет.
Меня зовут Антон...
Помнишь, как восемнадцать лет назад ты отдыхала на Черном море в Анапе? Я до сих пор не знаю, почему, но ты была там одна. По крайней мере, я никого рядом с тобой не видел. Тебе было около двадцати…
Ты, как и многие другие отдыхающие, хотела прокатиться на яхте по морю. Как раз на одной из них работал в те годы я, недавний выпускник мореходного училища, который так и не смог стать настоящим моряком. То, к чему нас готовили, устарело уже через полгода после нашего выпускного вечера. Старые прибрежные яхты – это было единственное, чем мы имели право управлять. Поэтому-то я и пошел работать на одну из баз отдыха нашего города. Я катал детей с их родителями, я катал влюбленные парочки, я катал отдыхающих пенсионеров – я катал всех желающих…
Ты пришла к причалу ближе к вечеру. Ты появилась неожиданно перед яхтой, словно ниоткуда. Ты спросила:
- К вам можно?
Я просто протянул руку, чтобы помочь тебе подняться на борт.
Первое соприкосновение…
Прошло столько лет, но я все еще помню его. Нежная легкая ладошка легла в мою ладонь. Я держал тебя за руку! В тот момент я понял, что очень хочу, чтобы такая вот ладошка сопровождала всю мою жизнь. Это желания сбылось, но не совсем так, как я это имел в виду…
Ты спрыгнула с бортика на палубу и улыбнулась мне. Я отпустил твою ладонь. Ты снова улыбнулась.
- Вот, - сказала ты и протянула мне другую руку. В ней оказался билет с печатью нашей базы отдыха «Снегири» на одну прогулку на яхте.
Я взял его и положил себе в карман...
Сейчас я пишу эти строки и поглядываю на этот билет - билет, который ты держала в своих руках и который остался со мной на все эти долгие-долгие годы…
- Куда плывем? - задала ты вопрос, оглядывая яхту изнутри.
- До Большого Утриша и обратно, - объяснил я свой традиционный маршрут.
- А можно просто в море ; далеко-далеко… и обратно? - спросила ты и снова улыбнулась. Я не мог отказать этой улыбке. Хоть это и было против инструкции.
Я занял свое место у штурвала и дал задний ход, удаляясь от пристани, потом вырулил на курс, перпендикулярный береговой линии. Ты прошла на нос яхты. Ты стояла спиной ко мне, а ветер развевал твои волосы. Берег удалялся от нас. Через несколько минут он превратился в едва заметную полоску. Я сбавил скорость, ты обернулась, и опять на твоем лице была улыбка:
- А можно вообще выключить двигатель?
Я отключил мотор. Наступила тишина. Ты постояла еще некоторое время на носу, наслаждаясь морем. Я ждал дальнейших указаний. Клиент, как известно, всегда прав…
Наконец, ты обернулась. Ты внимательно посмотрела на меня, как будто только сейчас меня заметила - меня, а не бездушного компьютерного штурмана, которые к тому времени серьезно потеснили человеческий фактор в нашем мореходном деле…
Ты спустилась с носа яхты и подошла к штурвалу.
- У Вас есть музыка? - это было то, что ты спросила меня тогда.
- Есть, - коротко ответил я и нажал кнопку проигрывателя. Диск закрутился. Раздалась музыка. Это был Луи Армстронг «What a Wonderful World».
И потом ты попросила меня то, что никто из моих клиентов никогда не просил, потому что это никак не входило в прейскурант базы отдыха «Снегири»:
- А можно мне с Вами потанцевать?
Тут уж я не ответил так быстро, как это сделал я в первый раз. Я растерялся. Я вообще ничего не сумел сказать, но все же нерешительно вышел из-за штурвала. Это, наверно, был мой ответ.
Ты приблизилась ко мне и мягко опустила свои руки мне на плечи. От неожиданности мои руки вскинулись на твою талию. Я почувствовал тебя между моими ладонями. Ты начала медленно двигаться. С небольшим опозданием начал двигаться и я…
Мы медленно танцевали. Ты смотрела в мои глаза… Я взглянул в твои и утонул в них... Ты всё поняла и положила свою голову мне на грудь… Я вдохнул аромат твоих волос, и утонул во второй раз… Голова закружилась… Или нас просто качнуло… Или это просто был танец…
Он длился совсем немного - всего лишь две минуты двадцать секунд. Столько длилась та песня из прошлого века. Почему они писали такие короткие песни?
Потом ты убрала свои руки с моих плеч. Я отпустил твою талию. Ты улыбнулась и скомандовала:
- Всё! К берегу!
Я был пьян…
С трудом я вернулся к штурвалу. Ты вернулась на нос яхты…
Вот и всё, милая! Этого было достаточно. Мое сердце больше никогда уже не оставалось пустым. Ты вошла в него и никогда больше из него не выходила…
Кровь стучала в моих ушах, сердце приятно щемило, в глазах застыл образ тебя, прижавшейся к моей груди, застыл надолго, застыл навсегда…
Я очнулся, когда нос яхты стукнулся о причал. Ты без всякой помощи перепрыгнула через бортик и очутилась на деревянном настиле причала. Ты обернулась, и в уже наступивших сумерках мне показалось, что ты опять улыбнулась.
- До завтра! - услышал я.
- До завтра! - ответил я, удивленный, потому что никто из моих пассажиров не повторял поездку на яхте дважды за время отдыха, в Анапе хватало и других развлечений.
- Спасибо! - еще услышал я от тебя, исчезающей в темноте…
Я начал швартовать яхту и вдруг расслышал снова твой голос ; уже совсем из ночи:
- А как Вас зовут?
- Антон! - крикнул я в эту ночь.
- А меня Ирина! - прозвучало оттуда.
- Очень приятно! - успел крикнуть я, но ответа в темноте не прозвучало, или он прозвучал, но я уже ничего не расслышал…
Той ночью, лежа в постели, я думал о нашей встрече. Я ничего не знал о тебе. Мне было известно только твое имя, но во мне появилось чувство, что я уже давно знал тебя, что я жил все это время только для того, чтобы встретить тебя. Я уже любил - сильно, страстно, горячо - так, как только и можно любить…
Я долго не мог уснуть, перевозбужденный этим новым чувством, а когда я проснулся, то понял: я знаю, что такое счастье…
Я наспех позавтракал и поспешил на работу. Ведь ты обещала прийти сегодня кататься на яхте. Я появился на работе за два часа до положенного времени и стал ждать. Я вглядывался в обе стороны вдоль берега, чтобы поскорее заприметить тебя, но ты не приходила. Я надраивал яхту до блеска, то и дело поднимая голову, чтобы увидеть тебя, свою долгожданную Ирину.
«Долгожданную!» - глупый, я еще не знал тогда, что такое долго ждать…
Через пару часов подошли первые клиенты – семья с двумя детьми. Я впервые жалел, что ко мне пришли люди. Я так не хотел пропустить твое появление на пристани! Я сделал для этой семьи свой традиционный маршрут. Единственная различие – я гнал яхту, не щадя ни мотора, ни пассажиров. Мне не хотелось пропустить тот момент, когда ты появишься на берегу. А вдруг ты придешь, а яхты не будет, и ты уйдешь?
В этой заботе у меня и прошел весь день. Были клиенты, была бешеная гонка на яхте, было томительное ожидание у причала, но тебя не было…
Ты появилась неожиданно – ни слева и ни справа, а прямо из-за стоящего перед причалом домика лодочной станции. Уже оттуда ты помахала мне рукой. Я сразу почувствовал, что во мне есть сердце и оно вполне может выскочить из груди. Моя рука неумело махнула тебе приветствие, твои босоножки застучали по причалу, ты приблизилась, я подал тебе руку, и ты вспорхнула на яхту.
- Вперед! - бойко скомандовала ты, но потом вдруг осеклась.
- Ой, я забыла купить билет! - сказала ты и сделала шаг обратно к борту яхты, как будто бы пытаясь уйти на берег за билетом.
- Не надо! - опередил я тебя, схватив теперь и твою другую руку.
- Как не надо?! – спросила ты, не выдергивая своих рук.
Что мне нужно было ответить? Что я люблю тебя? Что не хочу отпускать тебя ни на секунду? Что мне дорого каждое мгновение, проведенное с тобой? Что я влюбился по уши как мальчишка? Но как мальчишка я не мог произнести слово «люблю», поэтому сказал только то, на что мне хватило духу:
- Мне нравится катать Вас и без билета.
Компьютерные штурманы не позволили бы себе такую вольность. Я был человек…
Ты отступила от борта. Я отпустил твои руки и встал за штурвал. В этот раз ты осталась возле меня.
- Опять в открытое море? - спросил я.
- Да, - кивнула ты и улыбнулась.
Достигнув одной тебе ведомой точки, ты попросила остановить яхту и вопросительно взглянула на меня…
Я включил проигрыватель. Зазвучала та же самая мелодия. Ты не возражала. Опять твои руки коснулись моих плеч, опять мои ладони легли на твою талию, опять две минуты двадцать секунд волшебного танца. Весь мир занимался своими делами, а двое в яхте в открытом море качались на волнах танца…
Музыка закончилась, твоя голова оставалась на моей груди, ты наверняка слышала биение моего сердца. Чем дольше длилось молчание, тем громче билось мое сердце…
Я должен был что-то сказать.
- Я… - начал я.
- …тебя… - продолжил я.
- Я знаю, - мягко перебила ты. - Всё будет хорошо. Поплыли к берегу!
Ты отошла от меня, и я повел яхту к причалу. Ты стояла возле борта и смотрела куда-то вбок, перпендикулярно ходу яхты…
- Спасибо тебе, - сказала ты на берегу. - Завтра я снова приду.
Мне было очень приятно услышать, что ты перешла в обращении ко мне на «ты».
- Я буду ждать… - ответил я - …тебя.
И я ждал. Я ждал весь остаток вечера, я ждал всю ночь, я ждал все утро, я ждал весь день…
Время тянулось как резиновое…
Часы всех приборов и устройств вокруг меня как будто сговорились замедлить свою работу в пять, нет, в десять, в двадцать раз!
Но я все-таки дождался…
- Анто-о-он! - услышал я твой голос.
Ты снова спускалась от домика лодочной станции, улыбающаяся и сияющая.
- Я без билета! - крикнула ты мне довольная.
Я улыбнулся и протянул тебе руку, чтобы помочь подняться на борт яхты.
Мы снова поплыли, мы снова танцевали, мы снова молчали. Тебе нужна была тишина, тебе нужен был покой, ты всё это вдоволь получала со мной. Тебе нужна была любовь, тебе нужно было тепло, я ничего другого и не мог дать тебе. Нам было хорошо – обоим…
Так продолжалось несколько дней - наверно, неделю. Ты не говорила, когда ты уедешь. В последний день, в который я тебя видел, ты просто, как и всегда, сказала «до завтра» и упорхнула с яхты на берег. Но на следующий день ты не пришла…
Я прождал до глубокой ночи, когда завтра уже сменилось послезавтра, но и послезавтра ты не пришла. Я остался ночевать на яхте. Я не хотел оставлять надежды. Я будто был ближе к тебе, находясь на том месте, где ты могла появиться…
Но ты исчезла, ты уехала, ты вернулась куда-то к себе домой…
Я остался один…
Напрасно я бежал на работу, напрасно я вглядывался в берег, напрасно я задерживался на яхте до сумерек. Ты ушла…
Я выходил в море и включал Луи Армстронга. Я миллион раз прокручивал в мыслях наш танец на яхте. Это было мое единственное счастье…
Я выучил каждое слово и каждую нотку той песни, но всё было тщетно. Мне не с кем было танцевать…
Я дождался следующего сезона. Я ожидал, что ты опять приедешь в Анапу и появишься в моей жизни, я был пропитан ожиданием, но всё было напрасно…
Руководство нашей базы решило внедрить компьютерных штурманов, которые в отличие от нас не требовали зарплаты и отпусков. Я и все мои коллеги были уволены из этой индустрии навсегда. Мы оказались за бортом – в буквальном и переносном смыслах этого слова.
Я стал работать спасателем на Центральном пляже. Я еще три года прожил в Анапе, замечая, что каждый раз, находясь на работе, я всматривался в отдыхающих – нет ли среди них тебя. Ребята подшучивали надо мной и говорили, что я слишком откровенно глазею на девушек. Мне не было дела до этих девушек…
Оставаться в Анапе, где всё мне напоминало о тебе, было бы нестерпимо грустно для меня. И я сделал то, что люди уже давно перестали делать – я уехал в Москву…
Столица кишела людьми. Где они работали – мне было непонятно. Я со своей профессией не мог устроиться нигде. Единственное место, где роботы и компьютеры не отобрали хлеб у людей, были учреждения, где нужно было живое человеческое общение и теплота. Так я и оказался в детском центре для детей с детским церебральным параличом. Этим детям не нужны были роботы – им нужны были человеческая забота и любовь. Директор центра принципиально отказывался от участия роботов в жизни центра (даже на кухне – неслыханное дело – не было ни одного повара-робота). Меня взяли подсобным рабочим – помогать местному завхозу во всех технических вопросах.
У меня началась новая жизнь. Мои глаза начали успокаиваться. Мне уже не нужно было ими искать тебя. Я больше никогда не возвращался в Анапу…
Море я видел теперь только во сне. Каждый раз на яхте, каждый раз с тобой, каждый раз всё в том же нашем медленном танце. И после каждого такого сна я опять понимал, что все еще люблю тебя…
Ты пришла в тот центр неожиданно…
Я стоял на стремянке и менял лампочку в одной из спален, когда ты вошла в комнату…
Как я узнал позже, ты просто попросила у нашего начальства возможности иногда быть с малышами, как-то помогать им. Тебе разрешили, и ты приходила, чтобы общаться с детьми и делать им массаж. Ты не имела никакого отношения к нашему центру. Это было просто твое доброе сердце, которое привело тебя к этим детям, и совсем нечаянно оно снова привело тебя ко мне…
Когда я увидел тебя, стремянка поплыла у меня из-под ног, голова закружилась. Чтобы не упасть, я вынужден был сесть на верхней ступеньке лестницы. Ты прошла к одному из ребят и начала ласково с ним разговаривать. Даже придя в себя и снова приступив к работе, я менял лампочку безобразно долго, мои руки дрожали, у меня ничего не получалось. И когда мне это все-таки удалось, я постарался найти еще что-нибудь, что мне якобы нужно было сделать под потолком той комнаты. Тем временем ты мягкими движениями разглаживала детям спинки...
Ты заканчивала массаж последнему ребенку, когда я начал спускаться. Наши взгляды встретились.
- Ирина? - сказал я, остановившись и улыбнувшись.
Но ты уже отвела свои глаза в сторону, стремительно выходя из комнаты.
Узнала ты меня? Вспомнила? Проигнорировала?
Я так и не знаю этого до сих пор.
Кем я был для тебя? Мимолетным увлечением? Случайной встречей, навсегда ушедшей в забвение? Отдушиной, которую ты нашла, чтобы спрятаться в ней от своего одиночества, и которую ты потом забыла за ненадобностью?
Я так и не ответил ни на один из этих вопросов. Я ничего не понял в жизни. Возможно, мне просто было больно понять правду…
Ты стала приходить в наш центр по понедельникам. Не знаю, чем это было вызвано – то ли у тебя в понедельник был выходной, то ли тебе разрешили приходить только в этот день... Как бы то ни было, но понедельники стали моими праздниками. Я знал, где мне нужно было быть и что делать, чтобы встретить тебя. Правда, подойти еще раз к тебе я уже не решался. Ты по-прежнему не замечала меня.
Так прошло три месяца…
Двенадцать раз ты приходила в центр, двенадцать раз у меня был праздник…
Но потом вечно бегущий вперед прогресс опять вмешался в мою, да и твою тоже жизнь. Медицина научилась делать детей с ДЦП совершенно здоровыми. Это произошло быстро – в течение недели. В понедельник уже не было детей в центре. В понедельник уже не было тебя. В понедельник уже не было и центра. И у меня не было работы. И я опять тебя потерял…
На этот раз, правда, я знал, где тебя искать – ты жила в Москве…
Я был безработным до неприличия долго. Не из-за того, что я не мог найти работу, а потому что мне некогда было ее искать. Я с утра до вечера бродил по Москве – каждый день новый район. Я ездил в метро – в некоторые дни от его открытия и до самого закрытия. Я вглядывался в лица. Среди миллионов лиц я хотел найти твое…
Все было безуспешно. Несколько раз я бросался вслед за девушками, которые мне казались похожими на тебя, мое сердце начинало бешено колотиться, но я догонял их, и это оказывалась не ты…
Я не оставлял надежду. Каждое утро мне казалось, что сегодня я ближе к встрече с тобой, чем вчера, и каждый вечер я думал, что непременно встречу тебя завтра.
Хотя, что бы я делал, если бы тебя увидел? Опять ловить твой взгляд, не узнающий меня? Опять знакомиться? Я понимал, что этого я не сделаю. Я просто хотел тебя увидеть…
Я оброс. У меня появилась борода, и кончились деньги. Мне нечем было платить за жилье. О еде я старался не думать…
Я не знаю, что стало бы со мною, если бы мне случайно не предложили поработать садовником на даче одного богатея, который предоставлял мне за это маленькую комнатушку. Я должен был уехать в Подмосковье, но, не имея пока никаких других вариантов, я согласился.
На новом месте, на новой работе, в новом жилище мне нужно было прийти в себя, собраться с мыслями, сосредоточиться на своем новом ремесле. Я всю жизнь прожил в Анапе в своем доме, так что о разведении садов знал всё, что нужно. А к особенностям местного климата привыкнуть можно было быстро. Я начал с головой погружаться в свою новую работу. Жизнь стала налаживаться, входить в новую колею…
Всё изменилось опять внезапно…
На соседнюю дачу приехали отдыхать люди. Это была молодая семья с двумя мальчишками-близнецами. Их папой был молодой московский предприниматель. Их мамой была ты, солнышко… Севой и Саввой звали твоих милых мальчишек. Твой муж вас боготворил. Я наблюдал за семейной идиллией. Я был просто садовник с соседней дачи…
Было ли это совпадением? Случаем? Судьбой? Если это были всего лишь случайности, то уж слишком настойчивыми они были. Случайности, больше похожие на закономерности. Если это была судьба, которая сводила меня с тобой вот уже третий раз, то что же она хотела от меня?
Теперь я работал в саду от рассвета до заката, лишь бы знать всегда, находишься ли ты на своей даче, лишь бы иметь возможность бросить еще один взгляд на тебя или хотя бы на дом, в котором ты иногда жила.
Доверенный мне сад благоухал – чистота, порядок, красота. Этот сад был отражением моих мыслей о тебе. Я посвящал ему всё свое время. Ты видела, что из этого получалось. Я это делал ради тебя. Я пел цветам песни о тебе, и цветы расцветали ярче. Мой хозяин был очень доволен и повысил мне зарплату. Он и не знал, что я готов был работать у него бесплатно всю жизнь, пока соседкой по даче являешься ты, моя любимая.
Ты не узнавала меня. Я так и не сбрил бороду. Я сомневался в том, что мне стоит напоминать тебе о яхте, о детях с ДЦП, обо мне. Судя по всему, ты была счастлива. Я и воспоминания обо мне были бы только помехой для твоей счастливой семейной жизни…
Тем не менее, мы познакомились…
Ты занималась цветами в своем саду (ничего другого ты и не выращивала в нем) и у тебя возник вопрос о том, на какую глубину лучше высаживать луковицы тюльпанов. Я прочитал тебе целую лекцию об этом, я говорил и говорил, лишь бы ты не уходила и побыла со мной…
Ты улыбнулась уже знакомой мне улыбкой и спросила, как меня зовут.
- Антон, - ответил я.
На какое-то мгновение ты застыла… Потом снова улыбнулась.
- А меня зовут Ирина, - назвала ты свое имя, которое я и без того твердил во сне и наяву.
Ты меня так и не узнала.
- Очень приятно познакомиться, - сказала ты и продолжила заниматься своими цветами.
«Я тот самый Антон», - мог бы сказать я, но не сказал. Твоя жизнь была уже так далека от тех переживаний. Тебе незачем было вспоминать меня. Тебе незачем было возвращаться на яхту.
Я вернулся к своим цветам…
В мои обязанности входило еще кормление хозяйского кота с собачьим именем Плуто, но, как ты прекрасно знаешь, он питался на всех окрестных дачах. Уж очень мило он выпрашивал еду у всех, в том числе и у тебя, стараясь оправдать свое плутовское прозвище. Ты брала его на руки и ласкала как своего. Вечером дома я встречал этого кота, обласканного тобой. Как же хотелось мне забраться в его шкуру и прийти на твою дачу! Я мог бы тогда потереться своей пушистой головой о твои ноги, понежиться у тебя на коленях, почувствовать прикосновение твоих рук. Ну почему я человек?
Однажды твои малыши повздорили, и я подслушал их разговор на площадке перед вашим домом. Они хватали друг друга за руки и выделывали какие-то пассы руками, ногами и всем телом. При этом они кричали:
- Так нас мама учила!
- Нет, не так! А вот так!
Я огляделся. Никого вокруг не было.
- А чему вас мама учила? - спросил я сцепившихся мальчишек.
Они разом повернулись ко мне и хором, как это часто бывает у близнецов, проговорили:
- Танцевать.
И они улыбнулись. Твоей улыбкой.
Я сделал удивленное лицо, на что Сева и Савва хором снова объяснили:
- Она у нас тренер по бальным танцам!
По бальным танцам?! Ужас! Что ты могла подумать обо мне и о моем беспомощном переминании с ноги на ногу на яхте десять лет назад? Я, конечно, не шел ни в какое сравнение с теми, с кем ты могла танцевать на профессиональной сцене.
Я был просто садовником с никому не нужным мореходным образованием, у которого так и не выработалась пресловутая морская походка. А танцевать? А танцевать я все-таки научился. Я узнал все, что только можно, о бальных танцах. Я нашел в Интернете записи с твоими выступлениями и смотрел их на завтрак, на обед и на ужин, а часто и вместо них. Я нашел даже записи десятилетней давности. Это было как раз после тех наших танцев на яхте. Это были твои самые лучшие выступления. Ты занимала первые места на соревнованиях. Я запоминал каждое твое движение, движения твоего партнера, каждый ваш шаг. Иногда задумавшись, я брал грабли в руки и начинал танцевать с ними. Постепенно я начал делать это довольно профессионально. Надеюсь, меня никто не застукал за этим занятием…
Так проходило время. Твои дети подрастали. Твой муж любил тебя. Как тебя, золото мое, можно не любить?
Я ждал…
Стыдно сказать, но я ждал вашей старости. Я ждал того времени, когда твои дети вырастут, твой муж (в связи с меньшей продолжительностью жизни у мужчин) перейдет в мир иной, ты останешься одна, тебе будет одиноко и грустно, и я смогу как пенсионер, живущий по соседству, прийти к тебе и предложить помощь, пусть даже просто принести стакан воды. Я хотел быть рядом с тобой ; хотя бы даже будучи глубоким стариком. У меня не было и мысли, что я могу умереть раньше твоего мужа. Я держался за мечту, я не отпускал ее, и она не отпускала меня: я был бодр и здоров. Свежий дачный воздух поддерживал меня в этом состоянии. Работа не давала моему телу одрябнуть. Каждый год приближал меня к моей мечте. Я ждал, я надеялся…
И тут я должен признаться тебе в одном проступке. Извини меня, дорогая…
Ты однажды сидела в шезлонге на крыльце своего дома и читала книгу. Потом твой муж стал торопить тебя, вы собрались и уехали в Москву, а книга так и осталась лежать на крыльце.
Ближе к вечеру я прокрался на вашу дачу и подобрал то, что ты там забыла. Это была книга какого-то неизвестного мне Ялома Ирвина со странным названием «Когда Ницше плакал». Я взял ее себе, она еще пахла твоими руками. Я начал читать ее. Я ходил глазами по строчкам, по которым когда-то ходили твои глаза. Я готов был расцеловать каждую буковку этой книги, обласкать каждую запятую.
В этой книге мне бросилась в глаза одна мысль, высказанная Ницше и подчеркнутая карандашом (возможно, тобой): «Надежда? Надежда — это самое большое зло! Когда Пандора открыла ящик и все беды и напасти, заточенные в него Зевсом, выбрались в наш мир, осталось одно единственное, никому не известное зло, — надежда. С тех самых пор человек ошибочно считает коробку и ее содержимое — надежду — вместилищем удачи. Но мы забываем о том, что Зевс пожелал, чтобы человек продолжал позволять издеваться над собой. Надежда — это худшее из зол, она продлевает мучения».
Я с ходу отверг эти утверждения. Надежда была моим счастьем. Я надеялся, я жил этой надеждой. Я знал, что ты есть. Я знал, что я тебя увижу. Я знал, что я буду с тобой. Ты была так рядом…
Но прогресс взял и коснулся самого святого для меня – моей надежды...
Ничего плохого не произошло, весь мир ликовал, наука торжествовала: ученые научились выращивать хромосомы, а вместе с ними и обновлять все клетки человеческого тела. Сделать новый нос человеку стало легче, чем вылечить насморк. Ученые смогли обмануть механизм старения в человеке, и все человечество кинулось в больницы, чтобы пройти специальную хромосомную операцию, останавливающую старение организма. Вернее, не все, а те, кто решили, что возраст, в котором они находятся, достаточен, чтобы остаться в нем навсегда. Кто-то остался навсегда двадцатилетним, кто-то тридцатилетним, кто-то старше. Через какое-то время нужно было проходить повторную операцию, но человечество было готово на всё ради сохранения молодости! Люди перестали умирать. Даже погибнуть, разбившись в аварии, было уже невозможно – врачи восстанавливали все органы. Человек стал бессмертным…
Как и все люди, ты прошла операцию. Ты осталась примерно тридцатипятилетней. Ты перестала изменяться с годами. Твой муж тоже…
Моя надежда испарилась. Ницше оказался прав…
Я не пошел на операцию. Быть бессмертным и жить вечно без всякой надежды – кому это надо? Хозяин усиленно упрашивал меня сделать эту операцию, ему был нужен садовник надолго, а не на ближайшие пятнадцать-двадцать лет. Но с удивительным для него и для всех остальных людей упрямством я отказывался от этих предложений.
Через некоторое время приехали люди с телевидения, чтобы снять обо мне репортаж как о единственном человеке в мире старше двадцати лет, не прошедшем хромосомную операцию. Они допытывались причины, но я не стал им показывать причину, отдыхавшую в то время на соседней даче…
Я начал сдавать удивительно быстро. Жизнь без надежды оказалось губительной для меня. Я не смог проработать садовником ни двадцать, ни пятнадцать, ни даже десять лет. Уже на шестой год после изобретения человеческого бессмертия я впервые угодил в больницу. Это было сердце…
Когда меня увозили с дачи на машине «Скорой помощи», я краем глаза увидел тебя, подъезжающую к твоему дачному домику. Ты вела машину и обращала внимание больше на дорогу, чем на человека, загружаемого на носилках в «Скорую помощь». У меня пекло в груди, и я не успел подумать, что я вижу тебя в последний раз…
В больнице мне предложили хромосомную операцию – я отказался. Мне показали новехонькое сердце, сделанное «из моего материала» - я не поддался на уговоры. Врачам пришлось вспоминать старые технологии лечения больных после инфаркта. Что-то, видимо, они вспомнили…
Меня выписали…
Хозяин не приехал за мной, да и ни разу не приезжал за все три недели, проведенные мною в больнице. Мне некуда было податься. Единственное место, которое мне было знакомо, - это тот дачный поселок в Подмосковье. Мне нужно было попасть на Савеловский вокзал, а потом на электричке в Орудьево, но в лучшем случае, если бы мне хватило сил добраться до вокзала, то я все равно бы умер, так и не дойдя ни до одной дачи…
Я не добрался даже до вокзала…
Я очнулся в больнице. Мне сказали, что у меня был второй инфаркт, что меня еле-еле откачали, что сердце совсем плохое. Я чувствовал большую слабость. Мне опять предложили хромосомную операцию – я опять отказался. На меня махнули рукой. Я попросил бумагу и ручку…
Вот уже вторую неделю я пишу это письмо. Мне приходится отдыхать и набираться сил после каждой строчки. Мне не становится лучше. Теперь даже просто длинные слова мне даются с трудом. Но я хочу успеть написать.
Я хочу станцевать с тобой наш последний танец. Пусть он будет всего лишь на бумаге. Пусть он будет выражен только словами. Но я хочу станцевать его с тобой в последний раз хотя бы так. Не откажи мне, милая. Я хочу это так, как это было тогда - восемнадцать лет назад на яхте… Ничего профессионального… Очень просто… Очень нежно…
Звучит та самая наша песня - «What a Wonderful World». Я обнимаю твою талию. Ты кладешь свои руки мне на плечи. Твоя голова прижимается к моей груди. Совсем рядом мое сердце. Ты слышишь, как непослушно оно стучит. Оно простучало всю жизнь для тебя. Ему осталось только отстучать наш последний танец. Мы медленно танцуем вдвоем… Музыка затихает… Ты остаешься рядом со мной. Ты остаешься в моем сердце. Оно скоро остановится, сработает стоп-кадр, и наш танец будет продолжаться вечно…
Я уже попросил медсестру отправить это письмо по почте тебе на дачу. Когда я умру, она сделает это. Хоть мне и предлагают каждый день пройти хромосомную операцию, я каждый день подписываю отказ. Это вопрос решенный. Я буду первым человеком, умершим за последние шесть лет.
Надежда умирает последней. Вот только моя надежда умерла еще шесть лет назад. Я просто ухожу за ней.
Я ухожу из этого совершенного «чудесного мира», в котором мне не нашлось места. Я так и не принес тебе счастья. Я так и не принес тебе стакан воды.
Нужно ли было так любить? Не знаю. Но я не жалею ни о чем…
Я никем не стал в жизни… Я просто любил… Всю жизнь... Одну... Тебя…
Это письмо было обнаружено в мусорном ведре отделения
реанимации городской больницы №67 города Москвы.
Никто и никуда это письмо не отнес.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
